Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 11)

Ещё раз всплыла мысль стянуть ствол железными обручами. Но я тут же её отмёл.

— Нет, — сказал я вслух. — Не с чугуном и не с нашими кузнецами. Пока.

Если насадить раскаленный обруч на чугунную болванку, при остывании железо сожмётся и создаст такое внутреннее напряжение, что хрупкий чугун может треснуть сам по себе, даже без выстрела. Или, наоборот, при интенсивной стрельбе ствол нагреется, расширится, упрётся в обруч и… снова треснет. Риск разрушения возрастал, а не падал. Лучше просто отлить монолит. Надежный, толстый монолит.

И тут меня осенило ещё одно, как убить двух или даже трёх зайцев одновременно.

Прошлую пушку мы тащили волоком, а лафет представлял собой просто выдолбленное бревно, окованное железом. Примитив. А если война? Если надо быстро развернуть батарею?

Я пририсовал к стволу два небольших выступа по бокам, чуть впереди от центра тяжести.

— Цапфы, — с удовлетворением произнёс я. Они тоже будут служить своеобразным утолщением стенок орудия.

Это же гениально и просто. Отлить их сразу, вместе со стволом. Тогда пушку можно будет класть на лафет сверху, она будет качаться на этих осях, позволяя легко менять угол возвышения. Не надо подкладывать клинья под ствол, рискуя пальцами.

А сам лафет… я пририсовал снизу два круга. Колёса. Зачем тащить на горбу то, что можно катить? Артиллерия должна ездить, а не ползать.

Утром следующего дня работа закипела с новой силой.

— Значит так, — произнёс я обращаясь к Доброславу. — Делаем стенки толще. В палец… нет, в два пальца толщиной у казны!

Кузнецы переглянулись, но спорить не стали.

Началась гонка со временем. Пока холопы дробили руду и загружали шихту в домну, мы с Доброславом колдовали над формой.

— Глина должна быть жирной, но с песком, — поучал я, вымешивая бурую массу руками по локоть в грязи. — И соломы рубленой не жалей. Газы должны выходить!

Процесс уже был более-менее отлажен. Внутренний бронзовый стержень, который формировал канал ствола, был подключен к системе охлаждения — грубо говоря, к бочке с водой на возвышении и желобу.

— Пошла! — раздался голос Артёма, которого я тоже иногда подключал к работе, когда он выбил глиняную пробку, откуда тут же полился чугун.

Огненная река, шипя и плюясь искрами, устремилась в наклонённую форму. В ту же секунду я открыл заслонку на бочке, и вода с холодным журчанием побежала сквозь бронзовую трубку внутри будущей пушки.

В мастерской тут же начало твориться нечто невообразимое.

Вода, проходя сквозь раскаленную сердцевину, мгновенно закипала на выходе, выбрасывая клубы пара. Глина, соприкасаясь с жидким чугуном, дымила и чадила горящей соломой. Вентиляция, которую я считал достаточной, не справлялась абсолютно. Дым стоял такой, что хоть топор вешай.

— Воды! Ещё воды на трубку! — орал я сквозь кашель, не видя даже Доброслава, который стоял в двух шагах. — Не дай ей перегреться, иначе расплавится к чертям!

Снаружи форму мы обложили горячими углями, чтобы внешние стенки остывали медленнее, чем внутренние. Это создавало «направленную кристаллизацию», благодаря чему чугун запекался, становясь плотным, как камень.

Когда всё закончилось, и мы, черные как черти, выползли на свежий воздух, я сплюнул чёрную слюну на снег.

— По весне… кха-кха… — прохрипел я, утирая слезящиеся глаза подолом рубахи. — По весне надо всё перестраивать. Расширять. Крышу поднимать, вытяжку делать нормальную. Иначе мы тут все сдохнем раньше, чем татар увидим.

Но отливка удалась. Когда мы разбили форму, перед нами лежало оно. Орудие. Массивное, пузатое, с аккуратными ушами-цапфами по бокам. Даже необработанное, с налипшей землёй, оно внушало уважение.

Испытания назначили на следующий день.

Лафет Артём сколотил временный, но уже по-новому, с углублениями под цапфы. Колёса приладили от старой телеги, укрепив оси железом. Выглядело это сооружение странно, но катилось! Как и в прошлый раз, я позвал с собой ближников. Мы запрягли двух лошадей, которые и дотащили пушку до оврага.

— Ставь! — скомандовал я.

Орудие смотрело жерлом в сторону склона. В этот раз Лёва решил взять на себя роль канонира и засыпал «мякоть».

— Сколько? — спросил он, держа в руках самодельную мерку.

— Одинарную, — сказал я и добавил: — Для начала.

Рисковать своей или чьей-либо головой я по-прежнему не собирался. Поэтому использовал ту же проверенную схему: свеча, фитиль, длинная паза.

Мы подожгли и резво отбежали за земляной вал. Минуты тянулись мучительно долго. Казалось, свеча потухла. Или фитиль отсырел.

— БАБАХ!

И, как мне показалось, звук был другой. Более глухой, утробный, чем в прошлый раз. Видимо, сказывалась толщина стенок. Мы высунулись. Дым рассеивался. Пушка стояла откатившись на своих колёсиках на полметра назад.

— Живая! — произнёс Семён.

Я подбежал первым. Осмотрел казённик. Трещин нет. Уши-цапфы на месте, не оторвало.

— Двойной заряд! — скомандовал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Сыпь, Лёва, не жалей!

Снова ожидание за валом. И когда грохот ударил по ушам, мне показалось, что земля под ногами дрогнула.

Выглянули. И я порадовался увидев, что пушку не разорвало. Это уже доказывало, что мои орудия могли выдержать двойной заряд.

— Ну что, сын? — Григорий посмотрел на меня с немым вопросом. — Хватит? Или ещё больше пороха хочешь потратить?

Я посмотрел на дымящееся дуло.

— Третий, — твёрдо сказал я. — Мы должны знать предел, отец. Если она выдержит это, значит, выдержит всё.

— Поджигай! — После чего мы отошли ещё дальше. И даже за валом я инстинктивно прикрыл голову руками.

Взрыв был такой силы, что с ближайших ёлок осыпался снег. Мы вышли из-за укрытия и увидели, что пушка лежала на боку, отдача опрокинула лафет, одно колесо отлетело. Но меня волновал сам ствол…

Я подбежал к нему, упал на колени в снег. Ствол был по-прежнему горячим. Даже сквозь толстую рукавицу чувствовалось, как чугун отдаёт накопленный жар. Я склонился над пушкой, стараясь не вдыхать гарь. Визуальный осмотр, это первое и самое важное. Я буквально ползал вокруг неё, выискивая предательские паутинки трещин. Осмотрел казённую часть, ту самую «бутылку», на которую пришёлся основной удар. И там было чисто. Осмотрел цапфы — на месте, не погнуты, не оторваны, хотя лафет придётся менять. Из чего я сделал вывод, что его нужно будет ещё сильнее усилить металлом.

Потом заглянул, насколько это было возможно при таком освещении, в канал ствола. И там, насколько я мог судить, канал ствола остался ровным.

— Ну, теперь главное, — пробормотал я себе под нос.

Я потянулся к поясу и снял с петли увесистый кузнечный молоток, который прихватил с собой специально для этого момента.

Размахнувшись, я с силой ударил по боку ствола, ближе к дульному срезу.

— Дзииинь…

Звук поплыл над поляной. И он мне понравился. Чистый, долгий… что говорило о том, что в этой части пушка не повреждена.

Я переместился к середине ствола.

— Дзииинь! — Тот же результат. Металл пел.

Наконец, я ударил по самой толстой части, по казённику. Здесь звук был ниже, глуше из-за массы металла, но всё таким же чистым, без дребезжания.

— Боммм…

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются от облегчения.

— Дмитрий? — раздался за спиной голос отца.

Я обернулся. Григорий стоял у края воронки, скрестив руки на груди, и с любопытством наблюдал за моими манипуляциями.

— Чего это ты её охаживаешь? — спросил он. — Вроде ж не провинилась, выдержала. Или проверяешь, не рассыплется ли от удара?

Я усмехнулся, убирая молоток обратно на пояс.

— Нет, отец. Я слушал её голос.

Григорий удивлённо приподнял бровь, шрам на его лице дёрнулся.

— Голос? У железки-то?

— Именно, — кивнул я, похлопав пушку по закопчённому боку. — Если бы внутри, в толще металла, пошла трещина, звук был бы другим. Глухим, дребезжащим. Будто надтреснутый горшок щёлкнул. А она поёт чисто. Значит, жить будет.

Отец уважительно хмыкнул, покачал головой.