Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 48)

— Рада тебя видеть, Дмитрий Григорьевич, — губы её тронула слабая, грустная улыбка. — Жаль только, что произошедшее не позволяет нам полностью насладиться этой встречей.

Я выпрямился, проходя вглубь помещения.

— Так понимаю, тебе уже сообщили о смерти Шуйских? — спросил я, внимательно отслеживая реакцию не слишком ли дерзко звучат мои слова для Марии Борисовны. Но ни один мускул на её лице не дрогнул, выказывая раздражение.

Она тяжело вздохнула и машинально положила руку на свой большой живот, словно пытаясь защитить ребёнка от внешней беды.

— Да, — ответила она. — И я очень переживаю, что не могу быть сейчас рядом со своей подругой Анной. В этот тяжёлый для неё час я должна была бы держать её за руку, плакать вместе с ней… Но, — она обвела взглядом комнату, — моё положение делает меня пленницей этих стен.

Я кивнул, понимая её чувства. Анна Тимофеевна Шуйская была не просто женой воеводы, она была близка к великокняжеской семье.

— Я тоже скорблю, — признался я. — Василий Фёдорович был мне… наставником. Во многом благодаря ему я стою сейчас здесь.

Немного помолчав, я решил успокоить княжну:

— Знаю, это слабое утешение, но Иван Васильевич, прежде чем отправиться на Девичье поле к войскам, собирается лично сообщить Анне Тимофеевне о выпавшем на её дом горе. Он не доверил это гонцам или дьякам.

Глаза Марии Борисовны влажно заблестели, и она благодарно кивнула.

— Это достойное деяние мужа моего. Анна оценит… насколько вообще можно оценить весть о смерти любимого мужа.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я воспользовался этой возможностью.

— Госпожа, — перешёл я к делу, — меня отправил к тебе Великий князь. Он велел провести осмотр и убедиться, что беременность протекает хорошо.

Мария Борисовна посмотрела на меня с лёгким, уже привычным прищуром.

— Ты и в этом сведущ, — хитро улыбнулась она, и в этой улыбке на мгновение проступила та женщина, которую я спас от яда. — Как же, наверное, повезло твоей жене Алёне из рода Бледных с таким мужем. И лечит, и пушки льёт, и врагов в страхе держит.

Упоминание об Алёне кольнуло меня. Учитывая, что род Бледных был теснейшим образом связан с покойными Шуйскими, тучи сгущались и над моей семьёй.

— Ладно, — вздохнула княгиня, с трудом поднимаясь из-за стола. Тяжесть плода давала о себе знать. — Что мне надо делать? — В этот момент она посмотрела на меня и лукаво улыбнулась. — Раздеваться не надо?

— Нет, — быстро ответил я. — Просто ляг на кровать. Я осмотрю так, через сорочку.

— Хорошо.

Поддерживая тяжелый живот, она медленно прошла к широкой кровати под балдахином и с осторожностью легла на спину.

Я подошёл ближе, доставая из своего лекарского саквояжа деревянную трубку. С виду она была похожа на небольшую дудочку с расширениями на обоих концах, мой самодельный стетоскоп.

— Что это? — спросила княжна, провожая предмет взглядом.

— «Слухало», — просто пояснил я. — Позволяет услышать, как бьётся сердце младенца, не прикладывая ухо.

Я начал выкладывать на тумбочку чистую ткань, готовясь к осмотру. И в этот момент боковым зрением заметил движение в углу.

Служанка, та самая, что сидела за пяльцами, перестала шить и теперь откровенно пялилась на меня. В её взгляде читалось не просто любопытство, а негодование и осуждение. Мол, как это так, чужой мужик, не муж, над госпожой нависает, да с трубками какими-то.

Она поджала губы так, что они превратились в куриную гузку.

Этот взгляд заметил не только я. Мария Борисовна, несмотря на своё положение, всё ещё оставалась хозяйкой своих покоев и обладала острым глазом.

— Варька! — возмутилась Мария Борисовна.

Девка вздрогнула и выронила иголку.

— А ну пошла отсюда! — с ещё большим возмущением приказала Мария Борисовна. — Сидишь тут, глазами своими зыркаешь, словно сова на мышь! Вон!

Служанка открыла было рот, видимо, хотела что-то сказать про приличия или про то, что ей велено присматривать, но наткнувшись на ледяной взгляд хозяйки, тут же захлопнула его.

— Как прикажешь, госпожа… — пробормотала она, поспешно сгребла своё рукоделие и, шурша юбками, выскочила за дверь, плотно прикрыв её за собой.

В покоях сразу стало тише и спокойнее.

— Вот так-то лучше, — выдохнула Мария Борисовна, откидываясь на подушки. — Несносная девка. Вроде и старательная, а смотрит так, будто я грех какой совершаю.

Она повернулась ко мне, положила руки на свой огромный, обтянутый тонкой тканью живот, и вдруг в её голосе прозвучала чисто женская уязвимость.

— Вот скажи мне, Дмитрий… Что вот в этом может нравиться зрелым мужам? Я же сейчас похожа на… бочку с квасом. Неуклюжая, тяжёлая, ноги отекают. Разве может женщина в тягости быть мила мужскому глазу?

Вопрос был с подвохом. Ответишь честно… обидишь. Соврёшь грубо, не поверит.

— Ты всегда прекрасна, Мария Борисовна, — уверенным тоном произнёс я. — А сейчас, особенно. Ибо носишь в себе жизнь. Для любого мужа, жаждущего продолжения рода, нет картины милее, чем жена, хранящая его будущее. Это не тяжесть, это — благословение.

Честно, сказав это, сам был в шоке от своего красноречия. И комплимент, хоть и витиеватый, зашёл очень хорошо. Щёки княгини чуть порозовели, а в глазах заплясали искорки. И она рассмеялась.

— Льстец ты, Строганов. Но слушать приятно.

— Я лишь говорю правду, — улыбнулся я, беря в руки трубку. — Позволь?

Она кивнула.

Я приложил широкую часть трубки к её животу, а к узкой прижался ухом. Дерево было тёплым.

— Тук-тук-тук-тук…

Сердцебиение маленького человечка было частым, но ровным и сильным. Я перемещал трубку, слушая ритм в разных точках.

— Что там? — шёпотом спросила Мария Борисовна.

— Сердце бьётся правильно, — ответил я, не отрываясь. — Сильно и звонко. Это, безусловно, хороший знак.

В голове на секунду мелькнула непрошеная мысль: чья это кровь? Ивана, властителя Руси? Или Глеба, молодого и горячего сына Ратибора, с которым я видел её? Ответа трубка дать не могла. Да и не моё это дело. Моё дело, чтобы и мать, и дитя выжили.

Я отложил трубку и начал аккуратно прощупывать живот пальцами.

— Потерпи, может быть немного неприятно, — предупредил я.

Мои пальцы искали положение плода. Головка… Спинка…

— Голова младенца уже внизу, как и положено природой. Воды достаточно. — прокомментировал я

Прикинув размеры матки и высоту стояния дна, я сделал вывод.

— Судя по всему, срок уже немалый. Седмиц тридцать пять, не меньше.

— Сколько это? — переспросила она.

— Ещё около месяца, может, чуть больше, и настанет час, — пояснил я.

Закончив осмотр, я выпрямился и посмотрел на неё серьёзно.

— Теперь слушай меня внимательно, госпожа.

— Я слушаю, Дмитрий.

— Первое, — я загнул палец. — Никакого солёного. Рыбу солёную, огурцы из бочки, капусту квашеную, всё убрать со стола. Соль воду в теле держит, оттого у тебя и ноги пухнут, и голове тяжело. Ешь мясо варёное, каши, яблоки печёные.

Она поморщилась:

— Пресно же…

— Зато полезно. Потерпи. Второе, не лежи пластом весь день. Кровь густеет, если не двигаться. Ходи по горнице, но без спешки. А вот на спине долго лежать я тебе запрещаю.

— Почему? — удивилась она. — Самая удобная поза.

— Младенец сейчас тяжёлый, — объяснил я, стараясь подбирать понятные для пятнадцатого века слова. — Когда ты на спине лежишь, он давит на большую жилу внутри, что вдоль хребта идёт. Кровь к сердцу твоему хуже поступает, и тебе дурно стать может, и дитяти воздуха не хватает. Спи на боку.