Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 34)

Сделав шаг вперёд, я с размаху ударил его ногой в грудь.

— Кха-а-а… — из него вылетел звук выбитого воздуха, и он снова повалился в снег.

В этот момент ко мне подбежал запыхавшийся дружинник с мотком пеньковой верёвки, которую я вырвал у него из рук.

В тот же момент возникла ещё одна фигура. Это был Богдан. Именно его десяток сегодня стоял в карауле у старой крепости, и воины под его началом стали свидетелями произошедшего.

Десятник окинул двор быстрым взглядом, заметил выбитую дверь бани, валяющегося княжича и верёвку в моих руках.

— Дмитрий, что произошло? — настороженно спросил он.

— Этот… — я кивнул на Шуйского, который снова пытался встать на четвереньки, — снасильничать хотел Олену, дочь кузнеца. Подкараулил, когда жена моя выйдет, оттолкнул её от двери и вломился в баню. Успел в последний момент.

Богдан помрачнел. Он-то как раз-таки понимал, чем пахнет дело.

Я посмотрел на ворота. И перекладина там была, что надо.

Не говоря ни слова, я направился к ней, на ходу формируя скользящую петлю.

— Ко мне его! — крикнул я воинам, указывая на Шуйского.

Дружинники замялись. Страх перед знатностью боролся в них со страхом перед моим гневом. Все знали, чей это сын. И все понимали, что поднять руку на Шуйского, это подписать смертный приговор не только себе, но и, возможно, всему Курмышу.

Но в тот момент мне было плевать. Мозг словно отключился.

Я был настолько зол, что был готов вершить правосудие здесь и сейчас.

— Господин… — Богдан шагнул ко мне, пытаясь перехватить мой взгляд. — Этого делать нельзя! Опомнись! Это же сын Василия Фёдоровича!

— ЭТО ПРИКАЗ! — закричал я. — Ты и ты! — я ткнул пальцем в двух ближайших воинов, тех самых, что принесли верёвку. — Быстро ко мне его! Тащите!

Два воина переглянулись. Мой бешеный взгляд, перевесили страх перед далёкой Москвой. Подхватив стонущего Шуйского под мышки, они поволокли его ко мне.

Богдан сплюнул в сердцах, выругался сквозь зубы и, развернувшись, бегом кинулся к терему.

— Телегу! — скомандовал я.

Пока выкатывали телегу, я закинул конец верёвки через балку ворот и петля закачалась на ветру.

Воины подтащили Алексея. Он уже почти не сопротивлялся, только хрипел и тряс головой, ничего не понимая.

Я лично скрутил ему руки за спиной остатком верёвки, затянув узел так, что он взвыл. Потом рывком поставил его на ноги и толкнул к телеге.

— Лезь! — рявкнул я.

— Ты… ты не посмеешь… — прохрипел он, глядя на петлю. В его пьяных глазах наконец начал проступать страх.

Я не ответил. Я схватил его за ворот кафтана и силой вздернул на телегу. Затем запрыгнул сам. После чего накинул шершавую петлю ему на шею, затянул узел под ухом.

— Попрыгай теперь, сука, — прошептал я ему в лицо.

Я уже собирался спрыгнуть и лишить его опоры, как раздался крик:

— ДИМА!!!

Ко мне бежала Алёна. Она выскочила прямо в сорочке, в которой я её видел у бани, даже шубу не надела. И за её спиной я увидел бегущего Богдана.

— «Вот, значит, куда он бегал. Привёл единственного человека, который мог меня остановить», — догадался я.

Алёна подлетела ко мне и схватила мои ладони, которыми я уже взялся за борт телеги, и с силой прижала их к моему лицу, заставляя посмотреть ей в глаза.

— Дима, очнись! — строго сказала она, впиваясь взглядом в мои глаза. — Ты сам не ведаешь, что делаешь!

— Он должен сдохнуть, — прорычал я. — Он заслужил.

— Алексей гнида, — строго произнесла она. — Но по закону ты не можешь казнить его!

— Но он… — попытался возразить я.

— НЕЛЬ-ЗЯ! — по слогам, чётко, как ребёнку, отчеканила жена. — Он не холоп! Он княжич! И ты сам знаешь, кто его отец. Если ты закончишь начатое, погубишь нас всех!

Не знаю, сколько мы смотрели друг другу в глаза. Постепенно ярость начала отступать.

— Ты права, — сказал я, и повернулся к Шуйскому. — Снимите с него верёвку, — приказал я дружинникам, и те быстро запрыгнули на телегу, сняли петлю с шеи Шуйского. Когда его опустили на землю, я шагнул к нему, замахнулся и со всей дури врезал ему кулаком в ухо.

Голова княжича мотнулась, глаза закатились, и он мешком повалился на пол, снова проваливаясь в спасительное беспамятство.

— Так-то лучше, — выдохнул я, растирая ушибленные костяшки.

Алёна ничего на это не сказала. И лишь молча наблюдала за мной.

В этот момент мой взгляд остановился на Богдане.

— Прости, господин, — произнёс он. — Виноват. Наказывай.

— Не за что тебе прощения просить.

Богдан поднял на меня удивлённый взгляд.

— Как бы не выглядело всё со стороны, — продолжил я, глядя ему в глаза, — но ты поступил правильно.

Я развернулся и быстрым шагом направился к терему, где у выхода стояла моя сабля. Та самая… из дамасской стали, что я выковал для себя. Я схватил её вместе с ножнами и вернулся к десятнику.

— Владей, Богдан, — я протянул ему оружие рукоятью вперёд. — Это мой дар. За верность. И за то, что не побоялся сказать слово поперёк, когда это было нужно.

Десятник замер. Он сдвинул клинок на вершок, и лунный свет сыграл на волнистом узоре дамасской стали.

Он прекрасно знал цену этому клинку.

— Я не достоин этой чести, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, пытаясь вернуть саблю.

— Напротив, — я сжал его пальцы на ножнах, не давая отстраниться. — Ты как раз-таки и достоин. Бери и носи с гордостью.

Богдан сглотнул, прижал саблю к груди и коротко кивнул.

— Спасибо.

Я усмехнулся и махнул рукой в сторону телеги, где валялось бесчувственное тело.

— В холодную его отведите, — бросил я. — В погреб, где ледник. Пусть остынет. Но проследи, Богдан, чтобы не замёрз насмерть. Тулуп киньте или дерюгу какую. Он мне живым нужен до утра.

— А утром? — тут же спросил Богдан.

— А завтра он будет с позором изгнан из Курмыша.

— Как прикажешь, господин.

Богдан сделал резкий жест своим воинам. И те сразу же подхватили Шуйского под руки и ноги и потащили прочь с моих глаз.

Двор начал пустеть. Я постоял ещё минуту, глядя на распахнутые ворота, где всё ещё болталась пустая петля, напоминая о том, как я чуть не совершил ошибку, которая могла закончиться очень плохо.

— «Что на меня нашло? — подумал я. Мне казалось, что я вполне разумный человек и могу контролировать себя. Но сегодня я понял, что это не так. — А что если… — посетила меня мысль… — что если этот срыв произошёл из-за того, что Шуйский напал на Олену… ИМЕННО НА ОЛЕНУ!»

В этот момент где-то глубоко внутри сердце пропустило удар.

— «Нет! Бред, — сказал я сам себе. — Надо выбросить эти глупые мысли из головы, и не искать себе оправданий!»

Немного подумав, я пошёл не к крыльцу терема, а в сторону казарм.