Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 4 (страница 27)

Не скажу, что я был в восторге от тюфяков, но и отказываться от их использования не собирался. Поэтому приказал мальчишкам собирать мелкий камень на реке. А чтобы оружия не перегревались и быстро остужались, в погреб рядом с пушками поставили три бочки с уксусом.

Не смотря на угрозу с юга, я очень хотел закончить работу с печью.

Начали, как полагается, с «ног». Фундамент для такой махины нужен был капитальный. Печь, когда мы её раскочегарим, весить будет прилично, плюс температура, плюс вибрация от дутья… Если поплывёт грунт, треснет кладка. Треснет кладка — жидкий металл или раскалённые газы вырвутся наружу, и тогда пиши пропало.

— Копаем здесь! — я очертил колышками квадрат три на три метра. — Глубина — в сажень. До твердого.

Крестьяне, которых я снял с полевых работ (благо, сенокос уже закончился, а жатва ещё не началась), взялись за лопаты без энтузиазма, но споро. Я же следил за каждым взмахом.

Когда котлован был готов, на дно пошёл бутовый камень — крупные гранитные валуны, которые мы таскали с реки на волокушах.

— Плотно клади! — кричал я на мужиков, спрыгивая в яму. — Камень к камню, чтоб и мышь не проскочила!

Промежутки между валунами мы забивали щебнем и проливали жидким раствором извести с песком. Сверху — слой жирной глины, утрамбованной так, что она звенела под ногами. Потом снова камень, это уже была подушка. Она должна была держать жар и не давать печи остывать снизу, а заодно отводить грунтовую воду, если та вздумает подняться.

На эту подушку мы начали выкладывать лещадь — дно горна. Тут я уже никого не подпускал. Сам, ползая на коленях, выкладывал самые крупные и плотные огнеупорные кирпичи, подгоняя их друг к другу с точностью до миллиметра. Швы делал минимальными — только мазнуть раствором. Чем тоньше шов, тем меньше шансов, что его выжжет металлом.

— Раствор! — крикнул я наверх.

Мне подали бадью. Это был не обычный кладочный раствор. Смесь огнеупорной глины и шамотного порошка, боя тех же кирпичей, размолотого в пыль. Я месил его сам, проверяя жирность пальцами, как тесто. Он должен спечься в монолит при первом же нагреве.

Когда «подошва» была готова, началась самая ответственная часть — возведение шахты.

Конструкцию я выбрал классическую для ранних домен — усеченная пирамида снаружи, переходящая в конус, а внутри — сложная геометрия. Нижняя часть — горн, где собирается металл. Чуть выше — распар, самое широкое место, где происходит основное горение. И дальше, сужаясь вверх, — шахта, колошник.

Работа шла чертовски медленно. Я просто физически не мог доверить кладку никому другому. Одно дело — печь в избе сложить, там, если дымить будет, перебрать можно. Здесь ошибка может стоит жизни. Поэтому я сам стоял на стене, сам принимал кирпич, сам наносил раствор и сам выстукивал каждый блок рукоятью мастерка.

Стены росли, толстые, в два с половиной кирпича у основания. Внешний контур я перевязывал железными обручами, которые для меня ковали Доброслав с Артемом. Стягивали кладку намертво, чтобы не расперло от жара.

Внутренний диаметр в самом широком месте — в распаре — я вывел почти под два метра. Около одного и восьми десятых, если быть точным. Высота шахты медленно, но верно ползла к отметке в пять метров. Леса вокруг печи росли вместе с ней, превращая стройку в нагромождение жердей и настилов.

Особое внимание я уделил «груди» печи — передней части. Её я оставил открытой, перекрыв мощной аркой из дикого камня. Это было рабочее пространство. Сюда мы будем пробивать летку для выпуска металла, отсюда будем выгребать шлак.

— Фурмы, — бормотал я себе под нос, вымеряя уровень. — Не забыть про отверстия.

В нижней части шахты, чуть выше уровня будущего расплава, я оставил два аккуратных канала, сходящихся к центру. Сюда встанут сопла. Сюда будет бить воздух.

Неделя пролетела, как один день, слившись в сплошной кошмар из боли в спине, сбитых в кровь пальцев и глиняной пыли на зубах.

Когда последний кирпич колошника лег на место, я шатался от усталости. Печь стояла. Массивная, грубая, чем-то похожая на крепостную башню, она возвышалась над берегом, отбрасывая длинную тень.

— Половина дела, — сказал я, глядя на своё творение. — Теперь её нужно оживить.

Печь без воздуха просто могильник для руды. И, как я уже говорил, водяное колесо строилось именно для этого! Место для вентилятора было подготовлено заранее.

Первый прототип я сделал из дерева. И не потому, что это проще, а потому что нужно было поймать геометрию. Одно дело — гонять ветерок в лицо, другое — создать давление, способное пробить слой шихты в несколько метров высотой.

И я снова засел за верстак. Березовые чурбаки, топоры, стамески. В этот раз я делал не просто пропеллер, а крыльчатку. Лопасти стали шире, угол атаки — агрессивнее.

Но главное — кожух. «Улитка».

Я собирал её из тонких, распаренных и выгнутых досок, как бочку. Щели проконопачивал паклей и заливал горячей смолой. Герметичность тут была важна не меньше, чем в самой печи. Воздух не должен свистеть через щели, он должен идти в трубу. Эта работа уже не требовала моего постоянно контроля, поэтому я нагрузил этим плотников.

А когда деревянный монстр был собран и установлен на вал, мы провели испытания.

— Ну, с Богом! — крикнул я, запуская колесо.

Деревянные лопасти внутри короба загудели. Я поднёс руку к выходному патрубку — деревянной трубе, обитой изнутри металлом. Поток был плотный, такой, что срывал шапку с головы.

— Дует, — констатировал Богдан, стоявший рядом. Он сообщил мне, что Глав наконец-то вернулся. Если кратко, у Лыкова осталось всего двое воинов, с которыми он ушёл в запой. Жена с детьми уехала к родственникам погостить, но думаю, она просто сбежала от него. Со слов Глава выходило, что на его землях осталось крестьян меньше полусотни. И те бы сбежали, вот только Лыков навыдумывал несуществующих долгов, и крестьяне вынуждены оставаться там.

Что ещё хуже, урожай в этом году обещает быть плохим. Поля почти пустые. И скорее всего причиной тому не засуха, а то, что нечем было сеять.

Теперь мне становилось понятно, почему Лыков решился на разбой. Он просто не видел другого выхода. НО! Опять же, это его проблемы.

— А что по лучнику? Удалось что-то узнать?

— И да, и нет, — ответил Богдан. Он тяжело вздохнул. — В общем, как уже я говорил, Глав узнал, что жена его уехала к родителям под Суздаль. Так вот, всё указывает на то, что это родители жены вмешались и спасли зятя от позора.

— С чего такие мысли? И вообще, где Глав?

— Спит, — ответил Богдан. — Он несколько дней был в пути, и его узкоглазая жена, увидев его, дала какой-то чай, от которого он буквально свалился с ног.

Я нахмурился, но немного подумав, решил, что торопиться всё равно некуда.

— Ясно, — сказал я. — Глав, как проснётся, пусть ищет меня.

— Сделаю, — ответил Богдан, тогда как я вернулся к работе.

Деревянный макет вентилятора своё дело сделал — он показал, что размеры верны. Теперь нужен был металл. И я перебрался в кузницу.

— Доброслав, — обратился я к кузнецу, выкладывая перед ним деревянную лопасть. — Мне нужно такое же только из железа. Четыре штуки. И чтобы вес был — тютелька в тютельку.

Доброслав покрутил деревяшку в огромных, черных от сажи руках.

— Сложно будет, но думаю смогу сделать, господин. Только клепать придется, из одного куска такое не вытянуть.

— Клепай. Но баланс — главное.

— Баланс? — переспросил Доброслав.

— Равновесие, — попытался я подобрать схожее определение. — В общем, если эта штука, — показал я на лопасть, — будет тяжелее другой хоть на полпальца — разнесет подшипники.

Мы провозились с металлической крыльчаткой три дня. Я сам брал в руки молот, когда видел, что Доброслав не понимает изгиба. Мы грели металл, гнули, били, снова грели. Я вымерял каждый угол, сверял с деревянным шаблоном. Потом долго балансировали готовое колесо на острие ножа, подпиливая напильниками лишний металл, пока оно не замирало в любом положении, не стремясь провернуться тяжелой стороной вниз.

Установка металлического вентилятора стала отдельной эпопеей.

В первый же запуск, когда я решил дать полную нагрузку, кожаный приводной ремень, сшитый из трёх полос, не выдержал. Раздался хлопок, похожий на выстрел. Ремень лопнул и хлестнул по воздуху, просвистев в сантиметре от уха Доброслава. Кузнец даже побледнеть не успел, как сбитая концом ремня шапка улетела в угол.

— ОПУСКАЙ! — заорал я, и тут же перегородку опустили, перекрывая поток воды.

— Свят, свят, свят… — бормотал Доброслав, ощупывая голову.

— Плохая кожа, — зло сплюнул я, осматривая разрыв. — Пересохшая. И натяг был слишком сильный.

Нужна была система натяжения. Плавающий ролик, который будет выбирать слабину, но пружинить при рывках. Мы снова взялись за инструменты. Делали эластичное крепление для натяжного ролика, варили ремни в жиру, чтобы они стали мягкими и тягучими, прошивали их сыромятной жилой в пять рядов.

Второй запуск едва не закончился пожаром. Бронзовая втулка на валу вентилятора разогрелась так, что масло в ванночке закипело и вспыхнуло.

— Воды! Нет, песком! — орал я, засыпая дымящийся узел землей.

Втулку заклинило. Пришлось разбирать, растачивать зазоры, делать канавки для смазки глубже. Я матерился так, что, наверное, иконы в церкви у Варлаама мироточили, но работу не бросал.