Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 3 (страница 39)
Через пять минут лагерь гудел. Сонных дружинников выгнали из тепла, построили полукругом. В центре, стоя на коленях, трясся Прошка. Сон с него слетел мгновенно, как только тяжёлый сапог Григория прилетел ему в рёбра.
Григорий не стал тратить время на долгие речи. Он просто сорвал с парня кафтан, оставив его в одной рубахе, и взял у подошедшего Богдана кнут.
— Спать на посту⁈ — замахиваясь рявкнул отец.
Свист… удар…
Прошка взвыл, выгибаясь дугой. Кнут рассёк рубаху на спине, оставив багровый след.
— Я тебя научу родину любить! Я тебя научу глаза таращить!
Свист… удар…
— Нас всех… Всех могли под нож пустить, только потому что ты уснул!
Свист… удар…
— За что его? — раздался у меня за спиной голос с сильным акцентом.
Я обернулся. Из моей палатки, кутаясь в мой же плащ, выглядывала Инес. Вид у неё был заспанный, но довольный, словно у кошки, укравшей сметану. В её глазах я не увидел ни капли раскаяния или страха, только любопытство.
Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с невольным восхищением её наглостью.
— Из-за тебя, — ответил я, наблюдая, как Григорий методично, с оттяжкой, продолжает воспитательный процесс.
Инес удивлённо приподняла бровь.
— Это как? — невинно хлопая ресницами спросила она. — Я же ничего плохого не сделала.
Я шагнул к ней, нависая сверху.
— Ты же пробралась ко мне, когда он спал? — спросил я.
Она кивнула, даже не подумав отпираться.
— Ну да. Тихонько так. Он так сладко храпел, что грех было будить.
— Вот за этот «сладкий храп» он сейчас шкуру и теряет, — отрезал я. — Ладно, объяснишь, что ты у меня делала? Или в Кастилии такое поведение норма для благородных донн… Самим прыгать в постель к мужчинам?
Инес фыркнула.
— Нет, конечно, сеньор Дмитрий. В Кастилии за такое меня бы отправили в монастырь, а вас вызвали бы на дуэль мои братья. — Она лукаво улыбнулась, и в уголках её глаз появились бесята. — Просто… в телеге было спать ужасно неудобно. Жёстко, холодно, Нува ворочается, воины рядом храпят. А у тебя шатёр, шкуры тёплые… Вот я и пришла к тебе.
Она сделала шаг вперёд, почти касаясь меня грудью, и понизила голос до интимного шёпота:
— Или тебе не понравилось, когда ты проснулся? Я чувствовала твою руку, сеньор. Ты сжимал меня так… собственнически.
Её наглость переходила все границы. Она играла со мной, и чёрт возьми, это работало.
Но я не мог позволить ей думать, что она может крутить мной, как хочет.
— Мне не нравится эта наглость и попрание моего авторитета, — холодно произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Ты пленница, Инес. Пусть и привилегированная, но пленница. Ещё одна такая выходка, и ты поедешь связанной вместе с остальными татарами.
Улыбка сползла с её лица, сменившись обиженной гримасой. Но в глазах я увидел уважение.
— Иди к себе, — указывая на телеги приказным тоном сказал я. — И чтобы я тебя возле своей палатки не видел.
Она гордо вскинула подбородок, скинула мой плащ мне на руки и, оставшись в своей тонкой одежде, продефилировала к обозу с таким достоинством, словно шла по королевскому дворцу, а не по грязному лагерю.
Я проводил её взглядом, покачал головой и развернулся в сторону экзекуции.
Григорий разошёлся не на шутку. Спина Прошки уже превратилась в кровавое месиво, парень перестал кричать и только глухо стонал, вжимаясь лицом в землю.
— Хватит! — подходя ближе крикнул я.
Григорий замер с поднятой рукой.
— Мало ему, собаке! — рявкнул отец. — Пусть запомнит!
— Запомнил уже, — я перехватил руку отца, опуская кнут. — Нам ещё до дома пилить и пилить. Если ты его сейчас искалечишь, кто будет саблей махать, если татары нагонят? Или ты его на своём горбу понесёшь? — посмотрев на спину Прошки я понял, что поздно спохватился. И вряд ли дружинник сможет твёрдо держать саблю в руках следующие дни. — Матвей, Федор! — позвал я учеников. — Займитесь им. Промойте раны и намажьте медом или мазями на его основе.
Утро после воспитательной порки выдалось хмурым, под стать настроению побитого Прошки. Но задерживаться мы не могли. Каждый час промедления грозил тем, что кто-то из соседей Барая, проезжая мимо, заметит неладное в пустой крепости или наткнётся на следы нашего погрома.
Мы шли тяжёлым, грузным маршем. К полудню мы сделали короткий привал, чтобы напоить лошадей. Я жевал сухарь, когда ко мне подошёл Семён.
— Дмитрий, — тихо сказал он, кивнув на связанного Барая, которого везли на отдельной телеге, как особо ценный груз. — Мурза этот… зыркает волком. И бормочет что-то. Грозится, что родня нас из-под земли достанет.
Я вытер крошки с губ.
— Вот и славно. Значит, пора поговорить по душам. Вечером, как встанем лагерем, тащи его ко мне.
До вечера мы шли в напряжённом молчании. Лес давил. Но, к счастью, погони не было. Видимо, татары и впрямь были слишком заняты войной на юге или просто не ожидали такой наглости.
Лагерь разбили уже в сумерках, выбрав небольшую поляну, окружённую буреломом. Костры развели в ямах, чтобы не светить.
Как только стемнело, я сел на бревно у огня и кивнул Семёну.
— Веди.
Барая приволокли два дюжих дружинника. Бросили на землю передо мной. Мурза выглядел потрёпанным: дорогой халат в грязи, лицо в ссадинах, но взгляд… Взгляд оставался надменным.
Я вытащил кинжал и начал неторопливо ковырять им щепку.
— Ну здравствуй, Барай, — с наигранным спокойствием сказал я. — Мы с тобой толком не поговорили. Времени не было, но теперь у меня его полно.
— Ты покойник, урус, — прохрипел он. — Мой дядя сдерёт с тебя кожу живьём.
— Дядя? — я приподнял бровь. — И кто же твой дядя? Неужто сам Ильхам Гали?
Барай усмехнулся, обнажив окровавленные зубы.
— Ильхам — мой дальний родич. А вот Махамет-хан… Он мой двоюродный дед. А дядя мой — бек Урак. Слышал о таком?
Я переглянулся с Григорием. Имя Урака было известно.
— Слышал, — кивнул я. — Значит, ты птица высокого полёта. Внучатый племянник хана, племянник бека… Что ж ты тогда в такой глуши забыл, Барай? Почему не при дворе в Казани?
Мурза скривился, словно от зубной боли.
— Шакалы при дворе… Я убил в поединке сына улуга карачибека*. Честно убил! Но они… сослали меня сюда. Сказали, охранять границы.
— Понятно. Ссыльный значит.
Я наклонился к нему ближе, поигрывая кинжалом.
— А теперь скажи мне… Откуда у тебя в подвале игрушки? Те самые, что грохочут и огнём плюются?
— Это… подарки, — пробормотал он.
— Подарки? — я рассмеялся. — Не ври мне, Барай. Тюфяки и порох откуда у тебя?
Он молчал. Я кивнул Семёну. Тот шагнул вперёд и с размаху ударил мурзу сапогом под дых. Барай согнулся, хватая ртом воздух.
— Говори, — холодно сказал я. — Или следующий удар будет ножом. В колено.
— Астрахань… — просипел он. — Я был там… с посольством, до войны ещё. Купил у генуэзцев тюфяки, две штуки. Одну себе, другую… другу обещал, Касиму. Он сейчас на войне.