Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 3 (страница 38)

Григорий хмыкнул, но промолчал, ожидая моего ответа

Я отложил ложку. Аппетит не пропал, но разговор требовал серьёзности.

— Выкуп, говоришь? — произнёс я. — Деньги, это хорошо, Богдан. Деньги нам нужны. Но посмотри туда.

Я указал ложкой в сторону группы освобождённых русских.

— Видишь их? — спросил я. — Вон того мужика, которому Барай сухожилия резать приказывал? Или ту женщину, которую его нукеры насиловали по кругу?

Богдан нахмурился, бросив быстрый взгляд в темноту.

— Вижу. И что? Война есть война.

— А то, — жёстко сказал я. — Представь, что я сейчас подойду к ним и скажу: «Знаете, православные, ваш мучитель, тот упырь, что детей ваших убивал и жён портил, он жить будет. Мы его отпустим. Денег возьмём и отпустим».

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— А ещё я им скажу: «Вполне возможно, через год, а то и раньше, этот самый Барай, оклемавшись и собрав новый отряд, снова нападёт на вашу деревню. Снова сожжёт ваши дома. И снова уведёт вас в полон». Как думаешь, Богдан, что они мне скажут? И что они подумают о нас? Обо мне?

Богдан молчал, глядя в костёр.

— Мы не просто разбойники, Богдан, — продолжил я твёрже. — Мы пришли сюда не только за добычей. Мы пришли показать, что у русских руки длинные. Что за каждую слезу, за каждую каплю крови спрос будет. Если мы продадим Барая за серебро, мы продадим свою совесть. И страх.

— Страх? — переспросил Григорий.

— Да. Страх, — кивнул я. — Когда татары узнают, что мы не торгуемся с палачами, что мы их вешаем, невзирая на чины и богатство… они начнут бояться по-настоящему. А страх врага стоит дороже любого выкупа.

Богдан вздохнул, выплюнул травинку.

— Твоя правда, Дмитрий Григорьевич, — задумчивым тоном сказал он. — Есть среди татар воины достойные, с кем и договориться не грех. Но этот… аки пёс бешенный.

— Вот именно, — я снова взялся за кашу. — С бешеными псами не договариваются. Их пристреливают.

Мы помолчали.

— Так когда допрашивать будем? — спросил Григорий. — Сейчас? Или до утра потерпит?

Я посмотрел на связанного Барая, который лежал чуть поодаль, с кляпом во рту, и злобно зыркал на нас из темноты.

— Пусть помаринуется до утра, — решил я, чувствуя, как глаза слипаются. — Он никуда не денется, а нам силы нужны. Завтра тяжёлый день будет.

Я доел похлёбку, вытер губы рукавом и ушёл в поставленную Ратмиром и Главом палатку.

— Ратмир, разбудишь меня на рассвете, — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Спи, господин, — донёсся до меня тихий голос холопа.

Сон был глубоким. Ни тревог, ни лязга оружия, ни стонов раненых — только обволакивающая темнота и тепло. Слишком много тепла… для походной палатки, проскочила у меня мысль.

Я пошевелился, пытаясь перевернуться на другой бок, и моя рука, вместо того чтобы уткнуться в жёсткий войлок или холодный спальник, накрыла что-то мягкое и упругое.

Мозг, ещё толком не проснувшийся, выдал странную ассоциацию из прошлой жизни: «Опять кошка на грудь забралась». Я машинально сжал пальцы, вот только кошка оказалась подозрительно большой и… формы у неё были совсем…

И я распахнул глаза.

В предрассветных сумерках, едва просачивающихся сквозь плотную ткань шатра, я разглядел силуэт. Ко мне спиной, доверчиво прижавшись всем телом, спала девушка. Моя рука по-хозяйски покоилась на её груди, скрытой тонкой тканью рубахи.

— «Инес», — сообразил я. Испанка дышала ровно, во сне её плечи едва заметно вздрагивали.

Первой реакцией, каюсь, была чисто мужская. Приятная тяжесть внизу живота и мысль: «Вот же наглое, но какое красивое создание». Но уже через секунду в голове появилась другая мысль.

Я командир отряда в глубоком тылу врага. Мы везём обоз с награбленным, за нами может идти погоня. Я сплю в отдельной палатке.

— «Как, чёрт возьми, она сюда попала⁈»

Если ко мне в постель смогла незаметно скользнуть девка, то точно так же сюда мог зайти нукер с кинжалом. И я бы сейчас не женскую грудь щупал, а пытался удержать собственные кишки, вываливающиеся из распоротого живота.

Я медленно, стараясь не разбудить Инес, убрал руку. Она что-то промурлыкала во сне и поплотнее закуталась в шкуру, которой я был укрыт.

Я аккуратно поднялся, натянул сапоги, накинул на плечи кафтан. Взял пояс с саблей, привычка, ставшая второй натурой.

Выйдя из палатки я вдохнул холодный, сырой воздух. Лагерь ещё спал, только у костров, где догорали угли, клевали носом дежурные.

Я огляделся. У входа в мой шатёр, привалившись спиной к тележному колесу и опустив голову на грудь, мирно храпел дружинник, а копьё валялось рядом в траве.

Я узнал его. Прошка, молодой парень из-под города Владимир.

Честно, ярость вспыхнула мгновенно, но… я задавил её. Сейчас было не время для криков. Я перешагнул через ноги горе-вояки и направился к коновязи, где заметил знакомую широкую фигуру.

Григорий не спал. Он всегда вставал раньше всех, проверяя лошадей и сбрую. Он как раз осматривал копыто своего жеребца, когда я подошёл к нему со спины.

— Отец, — тихо окликнул я его.

Григорий резко обернулся, рука метнулась к ножу. Увидев меня, он выдохнул и убрал ладонь с рукояти.

— Тьфу ты, Дмитрий… Чего крадёшься, как тать? Напугал.

Он выпрямился.

— Скажи мне, отец, — я смотрел ему прямо в глаза, голос мой был ровным, но, видимо, что-то в нём заставило Григория насторожиться. — А тебе что, жизнь сына совсем не важна? Или ты решил, что я заговорённый и сталь меня не берет?

Григорий поперхнулся воздухом.

— Ты головой ударился, сын? Или сон дурной приснился? — он нахмурился, в голосе зазвенел металл. — Что за вопросы такие? Ты знаешь, что за тебя я глотку любому перегрызу.

— Знаю, — кивнул я. — Тогда почему я проснулся с ощущением, что меня могли прирезать, как свинью, и никто бы даже не чихнул?

— О чём ты? — Григорий шагнул ко мне. — У твоей и моей палатки всю ночь дежурил воин. Я лично Прошку поставил, он парень крепкий.

— Крепкий, говоришь? — я криво усмехнулся. — Пойдём. Кое-что покажу.

Григорий, всё ещё хмурясь и, кажется, начиная закипать от непонимания, двинулся за мной. Мы подошли к моему шатру. Прошка всё так же сладко спал, пуская слюну на воротник кафтана. Григорий уже занёс ногу для пинка, но я жестом остановил его.

— Не то, — сказал я. — Смотри внутрь.

Я аккуратно откинул полог палатки.

Света стало больше, и теперь картина была видна во всех деталях. Инес раскинулась на шкурах. Одеяло сползло, обнажив точёное плечо и край рубахи, которая задралась выше дозволенного, открывая стройную ногу.

Григорий застыл. Его глаза округлились, он перевёл взгляд с девушки на меня, потом на спящего стражника, и снова на девушку.

— Эмм… — только и смог выдавить он. Весь его боевой опыт, все годы службы не подготовили его к такому повороту. — Это… из гарема Барая?

— Она самая, — подтвердил я, опуская полог. — Я проснулся с ней, и даже не слышал, как она пришла.

Я повернулся к отцу и увидел, как его лицо наливается кровью.

— Но согласись, отец, — продолжил я, — если ко мне под бок смогла пробраться девка, пусть и красивая, то мог пробраться и пленный татарин с заточкой. И любой другой, кто желает мне зла. Или ты думаешь враги будут стучаться и спрашивать дозволения?

Григорий молчал. Его желваки ходили ходуном. Он чувствовал вину, ведь это он назначал караулы. Это его человек сейчас дрых, поставив под угрозу мою и его жизнь.

— Я разберусь, сын, — глухо прорычал он.

— Разберись, — сказал я. — Только не убей, нам каждый меч нужен.

Григорий уже не слушал. Он развернулся на каблуках и широким шагом направился к кострам, где спали десятники.

— Семён! Богдан! Подъём, пёсьи дети! — его рык разорвал утреннюю тишину, заставив вздрогнуть весь лагерь.