Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 3 (страница 36)

Мы не просто грабили… мы проводили тотальную инвентаризацию.

Я стоял у ворот, наблюдая, как растёт гора добычи. Мои парни, ещё вчера злые и сосредоточенные, сегодня сияли, как начищенные медные пятаки. И было от чего.

— Осторожнее с тюками! — рявкнул я на двух новиков, которые тащили перевязанные кипы ткани. — Если порвёте шёлк, вычту из вашей доли!

А сам подумал про себя.

— «Где Барай успел найти так много шёлка? Неужели Астрахань такое богатое ханство?»

Тем временем воины мне отвечали.

— Поняли, Дмитрий Григорьевич! Не извольте беспокоиться! — отозвался один из них, пыхтя.

Добыча радовала глаз. Золота и драгоценных камней, врать не буду, было немного, всё-таки это не ханская казна, а усадьба полевого командира. Но несколько увесистых кошелей с монетами, перстни с рубинами, снятые с пальцев убитых нукеров, и женские украшения уже перекочевали в мой личный седельный сундук.

Однако меня, как человека с мышлением хозяйственника из двадцать первого века, больше грело другое.

Серебро. Его было много. Посуда, кубки, оклады икон (видимо, тоже трофейных), просто слитки.

Соль. Три огромных бочки белой, чистой соли. В пятнадцатом веке это был отличный улов!

Инструменты: Топоры, молоты, слитки железа, приобретенные для ковки качественного оружия…

Склады мурзы пустели с пугающей скоростью. И мы выгребали всё.

— Дима! — окликнул меня Лёва, вытирая пот со лба. — Там… это… женщин выводят. Из того дома, что за теремом стоял.

Я кивнул и направился туда. Гарем или, как это называл Барай, его «личный цветник», мне хотелось на него посмотреть лично.

И вскоре вывели на свет десятерых женщин. Запуганные, в достаточно нарядных одеждах, они жались друг к другу, боясь неизвестности. Среди них я сразу приметил несколько славянских лиц — русые косы, курносые носы, заплаканные глаза. Но были и азиатки с раскосыми глазами, смотревшие в пол с обречённой покорностью.

И вдруг мой взгляд зацепился за фигуру, которая казалась здесь, в глухих лесах под Казанью, чем-то совершенно инородным.

Она была высокой, статной, с кожей цвета горького шоколада. Настоящая африканка! Её курчавые волосы были коротко острижены, а на шее висел странный амулет из кости.

Увидев меня, идущего в сопровождении Григория и пары дружинников, она вдруг широко раскрыла глаза. В них не было страха, только какое-то мистическое узнавание. Она резко подалась вперёд, оттолкнув конвоира, и рухнула передо мной на колени, уткнувшись лбом в пыль.

— Фаро! — выкрикнула она хрипло, протягивая ко мне руки ладонями вверх. — Фаро!

Я замер, недоумённо глядя на неё. Дружинники тоже опешили.

— Чего это она? — буркнул Григорий, положив руку на эфес. — Колдует, что ли? И чего она вся чёрная? Колдунья или проклятая?

— Не говори так, отец. Уверен, она не колдунья. Просто она из тех мест, где никогда нет снега и солнце печёт так сильно, что на песке можно приготовить яйцо.

— А ты откуда об этом знаешь? — тут же спросил Григорий.

— Боярыня Любава рассказывала, — не моргнув соврал я, после чего перевёл взгляд на пленниц.

— Эм… Кто-нибудь понимает, что она лопочет?

Русские девушки испуганно мотали головами. Одна из азиаток что-то прошептала, но я не разобрал.

— Она называет тебя Фаро, — вдруг раздался чистый, звонкий голос с сильным акцентом. — На языке её племени это значит… Великий Дух или Вождь, подобный солнцу.

Я повернул голову на голос и едва не присвистнул.

Из-за спин других женщин вышла девушка. И если африканка была экзотикой, то эта красавица была произведением искусства. Густые тёмные волосы волнами спадали на плечи, кожа — мягкий оливковый загар, огромные карие глаза.

На ней был простой сарафан, явно с чужого плеча, но даже он не мог скрыть её фигуру. По меркам здешних мест она была, пожалуй, «тощей» — никакой тебе купеческой дородности. Но я, человек, выросший на глянцевых журналах и фитнес-моделях, видел перед собой идеал. Тонкая талия, длинные ноги, изящная шея.

Я поймал себя на мысли, что хочу её. И судя по ответному взгляду, девушка поняла это.

— А ты откуда такая взялась? — спросил я, разглядывая её. — Говоришь по-нашему, но выговор… странный.

Она гордо вскинула подбородок.

— Я из Кастилии, сеньор.

— Испанка? — брови мои поползли вверх. — Здесь? В этой дыре?

— На корабль моего отца напали османы, — коротко ответила она. — Нас продали в Каффе. Потом Крым. Потом этот… Барай купил меня как диковинку.

— Как тебя зовут?

— Инес, — ответила она. — Инес де ла Вега.

Я усмехнулся. Инес де ла Вега в татарском плену под Казанью. Сюжет для романа, не иначе.

— «Зорро мне на мою голову ещё не хватало», — про себя подумал я. Разумеется, я был уверен, что это простое совпадение, но оно показалось мне забавным.

— А она? — я кивнул на африканку, которая всё ещё стояла на коленях и что-то бормотала.

— Её зовут Нува, — пояснила Инес. — Она считает, что видит души. Она говорит, что вокруг вас… сияние. Сила, которой нет у других людей.

Я хмыкнул. Сияние, значит. Ну, если считать сиянием знания из будущего и наглость попаданца, то, пожалуй, она права.

— Скажи ей, чтобы встала, — велел я. — Я не бог и не дух. Меня зовут Дмитрий Григорьевич Строганов. Я дворянин из Великого княжества Москвского.

Инес перевела. Нува подняла голову, посмотрела на меня своими бездонными чёрными глазами и медленно поднялась, но взгляда не отвела.

Я повернулся к отцу. Григорий смотрел на «диковинок» с подозрением.

— Отец, — понизив голос сказал я. — Позаботься, чтобы женщинам нашлось место на телегах. Не гони их пешком. Одень, накорми.

Григорий только плечами пожал — мол, дело хозяйское, — и пошёл распоряжаться.

Весь день мы тащили всё, что не было прибито. А то, что было прибито, отдирали и тоже тащили. Я лично руководил погрузкой мебели из терема мурзы.

— Дмитрий Григорьевич, да на кой ляд нам эти столы сдались? — ворчал Ратмир, пыхтя под тяжестью массивной дубовой столешницы. — Тяжеленые, места занимают уйму! Лучше бы зерна лишнего взяли!

— Не понимаешь ты, Ратмир, красоты, — ответил я, проводя ладонью по гладкой поверхности дерева. — Ты глянь, какая работа! Резьба… Мебель… И в моём новом доме она будет смотреться куда лучше, чем в этой берлоге.

Мы грузили ковры, медные тазы, сундуки с одеждой. Сняли даже оконные рамы со слюдой — вещь редкая и дорогая. Гуси, куры, связанные в пучки, гоготали на возах. Коровы мычали, привязанные к задкам телег. Со стороны мы выглядели как цыганский табор, ограбивший султанский дворец.

Солнце уже начало клониться к закату, и я думал, что сюрпризы на сегодня закончились. Я сидел на крыльце, подсчитывая в уме прибыль, когда со стороны дальних хозяйственных построек прибежал Богдан.

Вид у него был ошалелый. Шлем сбился набок, глаза горят.

— Дмитрий! — заорал он ещё издали. — Дмитрий Григорьевич! Тебе надо это видеть! Срочно!

Я подорвался, чувствуя, как сердце ёкнуло.

— Что там? Татары? Засада?

— Да нет! — отмахнулся он. — Там… в подвале, под амбаром. Мы думали, там вино или масло, а там… Идём!

Мы почти бежали. У входа в полутёмный, пахнущий сыростью и землёй подвал толпились несколько дружинников. Они расступились, пропуская меня.

Я спустился по ступенькам, щурясь от полумрака. Богдан зажёг факел.

— Вот, — он указал в угол.

Там стояли бочонки. Обычные, небольшие бочонки, стянутые железными обручами. Четыре штуки. И рядом, на деревянных козлах, лежали две длинные, укутанные в промасленную мешковину трубы.

В нос ударил резкий, ни с чем не сравнимый запах. Сера. Уголь. Селитра.

— «Не может быть…» — подумал я. Запах отличался от того, которым я вдоволь надышался во время срочной службы, тем не менее я был уверен, что там увижу.