Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 5)

— Скоро? — Макар поднял брови.

— Ну да, в этой кухне нет ничего сложного. Ты быстро учишься, я вчера это видел. Просто забудь про спешку, и всё получится.

Пацан ничего не сказал, но по глазам было видно — он принял вызов. Как и вчера, когда согласился на поединок.

Упрямый. Гордый. Именно такие люди и нужны.

Мы как раз закончили убирать мясо в погреб, когда в дверь трактира постучали.

Я вытер руки о тряпку и пошёл открывать.

На пороге стояли двое. Ломова я узнал сразу, а вот второго я не сразу признал, и это само по себе было странно.

Михаил Игнатьевич выглядел иначе. Передо мной стоял усталый старик в простом дорожном тулупе, с серым лицом и красными от недосыпа глазами.

— Здравствуй, Александр, — сказал он. — Впустишь?

— Входите, — я отступил в сторону, пропуская их внутрь.

Они вошли, и я закрыл дверь. Михаил Игнатьевич прошёл к ближайшему столу и тяжело опустился на лавку. Ломов остался стоять у двери, как будто охранял выход. Или просто не мог заставить себя сесть.

— Сбитня? — спросил я.

— Если можно.

Я сходил на кухню, налил две кружки горячего сбитня из котла, который всегда стоял на краю печи, и вернулся в зал. Поставил кружки перед ними и сел напротив посадника.

Бывшего посадника, поправил я себя мысленно. Потому что иначе он бы не пришёл сюда в таком виде.

Михаил Игнатьевич взял кружку обеими руками, как берут что-то драгоценное, и поднёс к лицу. Вдохнул пар, закрыл глаза на секунду. Потом отпил и поставил кружку на стол.

— Свершилось, — сказал он буднично. — Вече проголосовало вчера. Совет господ — единогласно за мою отставку. Ревизор от Великого Князя утвердил решение своей печатью. Я больше не посадник.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Печать теперь у Белозёрова, — продолжал он. — Город — его. Всё, что я строил теперь принадлежит человеку, который умеет только брать и ломать.

— Ревизор? — переспросил я. — От Великого Князя?

— Князь Дмитрий Оболенский, — ответил Ломов из своего угла. — Приехал с полусотней гвардейцев три дня назад. Холодный как рыба, но умный. Всё сделал по закону — не придерёшься.

Я переваривал услышанное. Значит, Белозёров всё-таки дотянулся до столицы. Значит, дело было настолько серьёзным, что Великий Князь прислал своего человека. Это меняло расклад, и меняло сильно.

— Почему вы пришли сюда? — спросил я. — В Слободку?

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— А куда мне ещё идти, Александр? В свой дом в центре города, где меня найдут люди Белозёрова через час после того, как я переступлю порог? В имение за городом, куда они приедут на следующее утро? Я знаю Еремея. Он злопамятный и мстительный. Пока я жив, он не успокоится. Жену я пока отправил к сестре. Пусть там переждёт.

Он отпил ещё сбитня и поставил кружку.

— Мне нужен дом, — сказал он просто. — Здесь, в Слободке. Что-нибудь крепкое, с хорошими стенами и надёжными запорами. Я заплачу, деньги у меня есть. Просто помоги найти место, где я смогу жить с женой, не опасаясь ножа в спину каждую ночь.

Я смотрел на него и думал о том, как быстро меняется мир. Ещё месяц назад этот человек был хозяином города, одним из самых могущественных людей во всём крае, а теперь сидел в моём трактире и искал угол, где можно спрятаться от врагов.

— Найдём, — сказал я. — У Угрюмого есть несколько домов на примете. Один из них — бывший купеческий склад, перестроенный под жильё. Стены в два кирпича, окна узкие, дверь дубовая. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Тогда сегодня же посмотрите, а пока — отдохните. Вы оба выглядите так, будто не спали трое суток.

Ломов наконец отошёл от двери и тоже сел за стол, взяв свою кружку со сбитнём. Руки у него чуть дрожали — то ли от холода, то ли от усталости.

Михаил Игнатьевич отпил ещё сбитня и поставил кружку. Вид у него стал торжественный, как у человека, который принёс благую весть, способную перевернуть мир.

— Есть кое-что, Александр, — начал он, подавшись вперёд. — Последний указ, который я успел скрепить печатью посадника перед тем, как отдать её Еремею. Он меняет статус всей Слободки в корне…

— Погодите, Михаил Игнатьевич, — я примирительно поднял руку, останавливая его.

Старик моргнул, явно не ожидая, что его прервут на самом интересном месте.

— Если правила игры изменились так круто, и это касается всей Слободки, мне нужно, чтобы это слышали все мужики, — спокойно объяснил я. — Чтобы вам не пришлось повторять дважды и мы могли сразу подумать что с этим делать и как использовать.

Я повернулся к Матвею, который замер у кухонной двери, прислушиваясь к разговору.

— Матвей, дуй за Щукой и Угрюмым. Пусть бросают всё и идут сюда. Ратибора и Ярослава тоже зови. Сбор в задней комнате.

Посадник понимающе кивнул — логика в моих словах была железная. Ломов тоже коротко качнул головой. Он, как старый солдат, привык, что такие вводные обсуждаются полным штабом.

Через час в задней комнате трактира собрались все, кто был мне нужен.

Щука пришёл первым — видно, весть о визите бывшего посадника уже разлетелась по городу. За ним подтянулся Угрюмый. Ярослав с Ратибором явились вместе, и по их лицам было понятно, что они тоже что-то почуяли.

Теперь мы сидели за длинным столом в комнате, которую я использовал для важных разговоров. Михаил Игнатьевич во главе, рядом с ним Ломов. Щука и Угрюмый напротив. Ярослав с Ратибором по бокам. Я — у окна, откуда видел и стол, и дверь.

— Значит так, — начал я. — Многие из вас уже слышали, что Михаил Игнатьевич больше не посадник. Вече проголосовало, Ревизор от Великого Князя утвердил. Город теперь принадлежит Белозёрову.

Щука хмыкнул, Угрюмый чуть не сплюнул на пол. Ярослав нахмурился. Ратибор сохранял невозмутимое выражение, но я заметил, что воевода напрягся.

— Это плохие новости, — продолжал я. — Но есть и ещё кое-что. Михаил Игнатьевич, продолжайте.

Бывший посадник кивнул и оглядел собравшихся. Несмотря на усталость, в глазах его появился блеск, который появлялся, когда он говорил о политике и интригах.

— Перед тем как отдать печать, — заговорил он, — я подписал один указ.

Он сделал паузу, обводя взглядом лица.

— Я вывел Слободку из-под городского тягла. Отныне это Белая земля.

Щука и Угрюмый переглянулись, явно не понимая, о чём речь. Ярослав нахмурился ещё сильнее. А вот Ратибор — Ратибор изменился в лице, и я понял, что воевода осознал суть момента, потому что я её осознал тоже и знание это было скверным.

— Белая земля? — переспросил Угрюмый. — Это что за зверь?

Михаил Игнатьевич откинулся на спинку стула, явно довольный произведённым эффектом.

— Древнее право, которое существует со времён первых князей. Белая земля — это территория, выведенная из-под власти города. Она не подчиняется городским законам, не платит городских налогов, не признаёт местного суда. Городская стража не имеет права сюда входить, а посадник не имеет здесь власти.

Лицо Щуки расплылось в широкой улыбке.

— Погоди, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что Белозёров не может прислать сюда своих псов? И налоги мы ему не платим?

— Не платите. И судить вас городским судом нельзя.

Угрюмый тоже начал ухмыляться волчьей ухмылкой.

— Ну и ну, — протянул он. — Это ж получается… гуляй — не хочу. Делай что хочешь, и никто слова не скажет. Наш собственный остров.

— Не совсем, — уронил Ратибор.

Все повернулись к нему. Воевода рода Соколов сидел с каменным лицом. Веселья в его глазах не было ни капли. Он медленно перевёл взгляд на меня. Я только вздохнул тяжело, мол продолжай.

— Белая земля — это не вольница, — сказал Ратибор, чеканя каждое слово. — Вы радуетесь, что городская власть сюда не дотянется, а подумали, кому эта земля теперь подчиняется?

Щука перестал улыбаться.

— Кому?

— Напрямую Княжескому престолу, — ответил воевода. — Белая земля выводится из-под города, но переходит под прямую руку Великого Князя.