Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 7)

Ярослав подался вперёд, глаза его загорелись.

— Как в столице на Масленицу?

— Лучше. В сто раз лучше. Потому что у нас это будет каждый день.

Я начал рисовать линии, расходящиеся от трактира как лучи.

— Вот здесь — сердце, мой трактир. От него идут улицы. На каждой — свои ряды. Здесь еда, здесь ремесленники, здесь площадка для скоморохов и музыкантов. Человек заходит в Слободку — и пропадает на весь вечер. Идёт от ряда к ряду, от лотка к лотку, ест, пьёт, смеётся, тратит деньги. А когда выходит — уже ночь, карманы пустые, и на лице улыбка до ушей.

Угрюмый почесал затылок.

— Ярмарка — это понятно, но чем мы их удивим? Пирогами да щами? Этого добра в городе навалом.

Я усмехнулся. Вот оно, самое вкусное.

— Нет. Никаких пирогов и щей. Еда, которой в этом городе не видел никто. Еда, от которой у людей крышу снесёт.

Я взял чистый лист и начал рисовать, объясняя на ходу.

— Бургеры. Мясная котлета из рубленого мяса, прожаренная на открытом огне до корочки. Кладётся между двумя половинками мягкой булки, сверху — ломоть сыра, который плавится от жара, кольца лука, солёный огурец для хруста. Всё это стекает соком, когда откусываешь. Сытно, вкусно, можно есть на ходу, не пачкая руки.

Щука сглотнул. У него аж кадык дёрнулся.

— Дальше. Колбаса в тесте на палочке. Берёшь копчёную колбаску, насаживаешь на деревянную шпажку, обмакиваешь в жидкое тесто и опускаешь в кипящее масло. Через минуту — золотистая хрустящая корочка снаружи, сочная колбаса внутри. Работяга купил, откусил на ходу, пошёл дальше. Руки чистые, брюхо полное.

Ярослав уже не просто слушал — он смотрел на меня так, будто видел что-то невероятное.

— Мясо на шпажках. Маленькие кусочки, насаженные на деревянные палочки, обжаренные в медово-чесночной глазури до карамельной корочки. Сладкое, солёное, острое — всё одновременно. Люди будут брать по пять штук за раз и возвращаться за добавкой.

Я перевёл дыхание и продолжил.

— Большие сковороды на открытом огне. Прямо на глазах у толпы повар бросает в раскалённое масло лапшу, овощи, тонко нарезанное мясо. Всё шипит, дымится, пахнет так, что слюна течёт. Через две минуты — готово, накладывают в миску, человек ест тут же, стоя, обжигаясь и причмокивая.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с выражением человека, который видит что-то новое и не может понять, нравится ему это или пугает.

Я отложил карандаш и посмотрел на них.

— И это только еда. А ещё — жареные орехи в меду, в бумажных кульках. Горячий сбитень и вино с пряностями, которые льются рекой. Холодный эль для тех, кто хочет освежиться. Сладкие пончики в меду. Всё это — на каждом шагу, на каждом углу. Человек идёт по улице, а запахи тянут его то туда, то сюда. Он не может остановиться, не может уйти. Потому что за каждым поворотом — что-то новое.

Мужики смотрели на меня, и я видел в их глазах самый настоящий голод, который бывает, когда слышишь о еде, которую хочется попробовать прямо сейчас.

— А атмосфера? — подал голос Ярослав. Он уже был со мной, я это чувствовал. — Ярмарка должна выглядеть особенно.

— Фонари и флажки, — ответил я. — Десятки, сотни масляных фонарей на верёвках, натянутых поперёк улиц. Когда стемнеет — вся Слободка будет светиться. Издалека, из серого города, люди будут видеть это сияние и идти на него как мотыльки на огонь. На перекрёстках — железные бочки с углями, чтобы можно было погреть руки. Зима, холод, а у нас — тепло, свет, музыка, еда.

Я обвёл взглядом комнату.

— Город Белозёрова — это серость, скука, дорогие трактиры с пресной едой. А Слободка — это праздник. Куда пойдёт человек после работы всей семьёй? Туда, где дорого и скучно, или туда, где весело и вкусно?

Щука кивнул. На лице его расползалась улыбка. Он уже предвкушал большие деньги.

— Ты хочешь переманить весь город, — сказал он. — Всех, кто тратит деньги в трактирах и кабаках Белозёрова.

— Именно. Они будут приходить к нам сами. Через его заставы и он не сможет брать с них пошлину, потому что это не товар, а люди. Горожане, которые идут поужинать. Попробует обложить их дорожной пошлиной — город поднимет его на вилы за такие поборы.

Ратибор, молчавший всё это время, задумчиво произнёс:

— Ты хочешь ударить его по карману. Высосать деньги из города в Слободку.

— Да. Мы будем богатеть с каждым днём. И чем больше он будет злиться — тем меньше сможет сделать. Потому что люди сами голосуют ногами и деньгами и никакой посадник, никакой Ревизор не заставит их ходить туда, где хуже.

Я положил ладони на стол и наклонился вперёд.

— Мы не просто выживем. Мы победим. Превратим Слободку в золотое дно, куда стекаются все деньги города, а Белозёров будет сидеть за своими заставами и смотреть, как его империя рассыпается в пыль.

Щука поднял руку, и я замолчал, давая ему слово.

— Красиво говоришь, Веверин, — сказал он. — Но я торгаш, и меня интересуют цифры. Ты хочешь кормить весь город дешевле, чем городские трактиры. А жить на что будем? Святым духом?

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Именно такой, какой должен задать человек, который умеет считать деньги.

Я взял новый лист и начал рисовать столбцы.

— Смотри сюда. Вот городской трактирщик. Он платит аренду за помещение — Белозёрову или кому-то из его людей. Платит налог в городскую казну — опять же Белозёрову, потому что казна теперь его. Платит мыт за каждый воз продуктов, который привозит с рынка. Платит гильдейский сбор за право торговать едой. Всё это ложится в цену каждой миски похлёбки, каждой кружки пива.

Я поставил жирную точку.

— Сколько из каждого медяка, который платит клиент, остаётся трактирщику? Хорошо если половина. Остальное уходит Белозёрову в разных видах.

Угрюмый присвистнул. Он знал, как устроена городская торговля, но никогда не видел это вот так, разложенным по полочкам.

— А теперь — мы, — продолжал я. — Слободка — Белая земля. Городских налогов нет. Аренды Белозёрову нет. Гильдейских сборов нет. Из каждой монеты, которую платит клиент, нам остаётся почти всё.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

— Ты забываешь одну деталь, Саня, — веско произнёс бывший посадник. — Белая земля не значит бесплатная. Мы вышли из-под города, но перешли под Князя. Нам придётся платить княжескую подать в столицу.

Щука нахмурился.

— И сколько? Опять три шкуры сдерут?

— А вот тут самое интересное, — Михаил Игнатьевич позволил себе лисью усмешку. — Я подписал бумаги только вчера. Чтобы назначить подать, из столицы должны приехать писцы. Они должны обойти дворы, переписать людей, оценить доход и внести Слободку в реестры. Государство неповоротливо. На это уйдут месяцы.

Ярослав, знающий работу Приказов, довольно кивнул.

— Минимум полгода, пока бумаги пройдут все кабинеты.

— Именно, — я обвёл мужиков взглядом. — У нас есть минимум полгода абсолютной свободы. Никаких налогов вообще. А когда княжеские писцы всё-таки приедут, мы будем уже настолько богаты, что заплатим эту подать, даже не заметив. Более того — мы будем платить её честно, чтобы Великий Князь видел: мы приносим золото, а не проблемы.

Ярослав кивнул, следя за моими выкладками.

— Это значит, — сказал он, — что мы можем поставить цены ниже городских и всё равно заработаем больше, чем они.

— Именно. Городской трактирщик продаёт миску щей за три медяка и еле сводит концы с концами. Мы продаём ту же миску за два медяка и живём как короли. Потому что у нас нет паразитов, которые сосут деньги на каждом шагу.

Михаил Игнатьевич слушал внимательно, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Он знал эту систему изнутри и понимал, что я говорю правду.

— Но это ещё не всё, — я отложил уголёк и начал загибать пальцы. — Дешевле — это первое. Вкуснее — второе. Веселее — третье. Когда у тебя три преимущества против ноля, люди не думают долго. Они просто идут туда, где лучше.

Ломов, молчавший всё это время, вдруг усмехнулся.

— Я знаю Еремея, — сказал он. — Он скорее удавится, чем признает поражение. Будет искать способы, давить, угрожать.

— Пусть ищет. Пусть давит. Каждый день, пока он думает, как нас задушить, мы зарабатываем деньги и становимся сильнее, а его харчевни разоряются одна за другой. Время работает на нас, не на него.

Я обвёл взглядом комнату.

— Поймите главное. Это экономическая война, в которой побеждает тот, кто даёт людям то, что они хотят. Белозёров привык побеждать силой, связями, интригами. Мы победим тем, что накормим город вкуснее и дешевле, чем он.

Ярослав смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у него, когда мы вместе придумывали что-то новое. Восторг и азарт человека, который понимает масштаб задумки.

— Это как осада наоборот, — сказал он. — Обычно осаждающие морят голодом тех, кто внутри, а мы будем морить голодом тех, кто снаружи. Выманивать их деньги, пока они сами не придут к нам.

— Точно. Белозёров думает, что запер нас в клетке, но на самом деле он запер себя снаружи. Мы здесь пируем, а он там считает убытки.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — Торговцы. Ремесленники. Те, кто сейчас платит Белозёрову за место на рынке и за право торговать.