Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 38)
Елизаров следил за каждым движением. Его слуги тоже смотрели внимательно, один даже шевелил губами, будто повторял про себя.
Когда внешний слой был снят, я отложил короткий нож и взял длинный.
— Теперь главное. Смотрите внимательно, потому что здесь легко всё испортить.
Я приложил лезвие к окороку и начал резать, медленно, плавно, ведя нож на себя длинным скользящим движением. Первый ломоть отделился и лёг на лезвие.
Тонкий, почти прозрачный, рубиново-красный с белыми прожилками жира. Я поднял нож и показал всем.
— Видите? Через него свет проходит. Вот такой толщины должен быть каждый кусок.
Елизаров присвистнул.
— Это ж сколько возни на одну порцию…
— В этом и суть, Данила Петрович. Это не солонина, которую рубят топором и жуют полдня, а деликатес. Режешь тонко — жир тает на языке мгновенно, раскрывает вкус мяса. Нарубишь толсто — получишь жёсткую подмётку, которую не прожуёшь.
Я срезал ещё несколько ломтей, укладывая их на глиняное блюдо. Каждый был одинаковой толщины, одинаково прозрачный.
— Отрезать нужно только то, что съедите сразу, — добавил я. — На воздухе мясо сохнет, теряет вкус. Остальное пусть висит в плесени, она его защитит.
Слуги кивали, один начал записывать. Молодец, схватывает.
Я положил нож и взял ломтик с блюда.
— А теперь пробуем.
Мясо легло на язык и начало таять. Жир растёкся мгновенно, обволакивая рот шелковистой, чуть солоноватой волной. Потом пришёл вкус самого мяса — глубокий, насыщенный, с пряным послевкусием и едва уловимой сладостью. Ничего общего с обычной солониной.
Я улыбнулся и протянул блюдо Елизарову.
— Твоя очередь.
Купец осторожно взял ломтик двумя пальцами. Положил в рот. Замер.
Лицо его менялось на глазах. Сначала проступило недоумение. Оно сменилось удивлением, а удивление экстазом. Глаза Данилы закрылись. Он продолжал медленно жевать, смакуя кусок.
— Сашка, — голос его был хриплым. — Что это?
— Это то, что мы будем продавать боярам в Вольном граде и в Княжеграде.
Елизаров взял ещё один ломтик.
— Мать честная, — пробормотал он с набитым ртом. — Это же… это же ни на что не похоже. Соль есть, но не солонина. Мясо, но тает как масло. И это послевкусие… необычное такое.
— Это ферментация. Мясо само создаёт эти оттенки, когда зреет правильно.
— Ферментация, — повторил Елизаров, будто пробуя слово на вкус. — Ну и слова ты знаешь.
Он повернулся к слугам.
— Ну? Чего ждёте? Пробуйте!
Слуги потянулись к блюду с опаской. Первый взял ломтик, положил в рот — и застыл с таким же выражением, как хозяин минуту назад. Второй попробовал и тихо охнул. Третий жевал молча, но по глазам было видно, что он в шоке.
Я посмотрел на храмовников у двери.
— Савва. Ефим. Идите сюда.
Десятник переглянулся с напарником. Они подошли, и я протянул им блюдо.
— Угощайтесь.
Савва взял ломтик. Посмотрел на него с сомнением. Положил в рот.
И замер. На его каменном лице появилось выражение, которое я видел только у детей, когда им дают первую в жизни сладость.
Ефим попробовал следом и тоже застыл с полуоткрытым ртом.
Елизаров посмотрел на это и начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом в голос.
— Сашка! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Сашка, ты… Ты понимаешь, что ты сделал⁈
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь! — купец схватил меня за плечи и развернул к себе. Глаза его горели тем особым огнём, который появляется у торговцев, когда они чуют большие деньги. — Я — Винный Король! Я поставляю лучшее вино боярам! Они мне доверяют, они у меня берут всё, что я привожу!
Он ткнул пальцем в окорок на подставке.
— Я отправлю это вместе с моими лучшими винами! Прямо к столам высшей знати! Князья, воеводы, думные бояре — они будут жрать эту штуку и выть от счастья! И знаешь что?
— Что?
— У нас будет монополия! — Елизаров почти кричал. — Никто больше не умеет делать такое! Только ты! Мы назначим любую цену, и они заплатят! Заплатят и ещё попросят!
Он отпустил меня и заходил по комнате, размахивая руками.
— Двадцать окороков… Нет, мало! Надо больше! Надо свиней закупать! Ещё одно здание строить! Сашка, мы озолотимся!
Когда первый восторг улёгся, мы сели за дело.
Елизаров велел принести вина и закусок, но к еде почти никто не притрагивался. Все смотрели на окорок, который стоял посреди стола как языческий идол.
— Значит так, — Елизаров потёр руки и уставился на меня своими купеческими глазами, в которых уже крутились цифры. — Давай считать. У нас двадцать окороков. Как продавать будем? На вес? По серебряной монете за кусок?
— Никаких кусков, Данила Петрович, — отрезал я. — Резать такую красоту — только товар портить. Будем продавать окорок целиком. На кости.
— Целиком? — купец нахмурился, прикидывая вес. — Так в нём чистого мяса почитай полпуда будет. А цена?
Я задумался. В моём прошлом мире хороший хамон стоил безумных денег. Здесь таких цен не знали, но и продукта такого не видели никогда.
— Начни с десяти полновесных золотых за одну ногу. Тысяча серебряных монет.
Елизаров поперхнулся вином.
— Десять золотых⁈ Сашка, ты в уме? Да за эти деньги можно целое стадо свиней купить, вместе со свинопасом и его избой!
— Можно, но из целого стада такого деликатеса не сделаешь. Это не солонина, Данила Петрович. Такого мяса ни у кого больше нет. Единственный в государстве продукт. Хочешь порубить его топором и продавать на вес по медяку — твоё право, но тогда ты упустишь главное.
— И что же главное?
— Статус. Боярин, который ставит такую ногу на пиру, показывает гостям, что он может позволить себе то, чего нет ни у кого. Он сам будет срезать эти лепестки особым ножом, которые надо продавать или давать в довесок к ноге, под завистливые вздохи соседей. За это платят много и с удовольствием.
Елизаров молчал, обдумывая. Потом медленно кивнул.
— Десять золотых, — повторил он уже другим тоном. — Двадцать штук. Это… — он зашевелил губами, считая. — Двести золотых монет с одной партии. Колоссальные деньги.
— С первой партии. Потом сделаем больше.
Купец откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня задумчивым взглядом.
— Знаешь, Сашка, когда ты пришёл ко мне с этой идеей, я думал — ну, попробуем. Парень дельный, авось что-то выйдет. Но чтобы вот так…