Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 37)

Люди на улицах провожали нас взглядами. Двое храмовников в чёрных плащах — зрелище, к которому город ещё не привык.

Усадьба Елизарова стояла на окраине торгового квартала. Добротный дом в два этажа, высокий крепкий забор, широкие дубовые ворота для телег с товаром. Данила Петрович был человеком основательным, и всё вокруг него дышало купеческим достатком.

Слуга у ворот узнал меня издали, но, завидев двоих всадников в черных плащах позади, заметно побледнел и согнулся в торопливом, низком поклоне.

— Александр Владимирович… — пролепетал он, косясь на серебряные кресты храмовников. — Хозяин ждёт. Велел сразу к нему вести. С самого утра двор мерит, места себе не находит.

Мы спешились. Савва и Ефим двинулись следом. Дворня Елизарова брызнула в стороны, как мыши, едва завидев элиту Владычного полка.

Сам Данила Петрович выскочил на крыльцо, как только услышал скрип снега. Выглядел Винный Король так, будто его неделю пытали бессонницей. Лицо осунулось, под глазами залегли темные мешки, а пальцы нервно теребили богатую соболью опушку кафтана.

— Сашка! — купец скатился по ступеням, наплевав на солидность, и мертвой хваткой вцепился в мой рукав. — Наконец-то! Я уж думал гонцов за тобой слать! Беда, Веверин!

— Данила Петрович, на тебе лица нет, — я спокойно высвободил руку. — Что стряслось? Белозёров с проверкой нагрянул?

— Хуже! — выдохнул купец, обдавая меня запахом сбитня. — Мясо наше… Окорока! Они плесенью пошли! Все, до единого! Белой, пушистой такой дрянью покрылись.

Елизаров схватился за голову.

— Я ж говорил — без дыма сгниёт всё к лешему! Столько серебра в помойную яму… Скажи мне честно, Сашка, пропало добро? Всё псам скормим?

Я невольно усмехнулся, глядя на его искреннюю купеческую панику.

— Псам мы скормим тех, кто на наше добро позарится, а плесень — это хороший знак, Данила Петрович. Значит, всё идёт ровно так, как я задумал. Веди на склад.

Елизаров недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. Махнул рукой, показывая путь к каменным складским постройкам на заднем дворе. Пока мы шли, купец то и дело бросал косые, нервные взгляды на Савву и Ефима, которые молчаливыми тенями следовали в двух шагах позади.

— Слушай, — Елизаров поравнялся со мной и заговорил вполголоса, почти шепотом. — Я, конечно, слухи слышал… Весь город уже гудит. Но чтобы вот так… Это что же, Псы Господни теперь у тебя в мальчиках на побегушках?

— Это храмовая охрана Ктитора, — так же тихо поправил я.

— И что, они теперь постоянно с тобой? Как привязанные?

— Времена такие, Данила Петрович. Люди Белозёрова нервные стали, с ножами по чужим кухням бегают. Тайный Приказ в гости ломится. Приходится соответствовать.

Купец покачал головой, цокнув языком.

— Дела-а… Еще вчера от посадских отбивался, а сегодня с Церковью под ручку по моему двору вышагиваешь. Далеко пойдешь, Сашка. Если шею по дороге не свернут.

— Постараюсь смотреть под ноги, — я кивнул на окованные железом двери ледника. — Открывай давай свой склеп. Посмотрим, что там у нас выросло.

Елизаров звякнул связкой ключей, отпер замок и с натугой потянул створку на себя. Из темноты пахнуло холодом, и я шагнул внутрь.

В лицо сразу ударил плотный, прохладный сквозняк. Здание перестроили в точности по моим чертежам: воздух здесь не застаивался, постоянно циркулируя отдушинами. Никакой затхлой сырости или ледяного мороза — только сухая прохлада. Идеальная среда для выдержки.

Но главное — запах. Вместо тошнотворного сладковатого смрада тухлятины, которого так боялся купец, в воздухе стоял терпкий дух соли, сыровяленого мяса и едва уловимый аромат лесных орехов.

Елизаров поднял фонарь повыше, выхватывая из мрака дубовые балки под потолком. Там, на толстых железных крюках, мерно покачивались на сквозняке двадцать массивных свиных окороков.

Каждый из них от копыта до среза был плотно укутан слоем белой пушистой плесени. В свете фонаря казалось, будто туши обмотали грязной паутиной или присыпали мертвенно-бледным пеплом.

— Вот… — голос Елизарова дрогнул и сорвался на сип. — Видишь? Я же говорил. Всё, Сашка. Сгнило добро. Пропало.

Винный Король стоял посреди сарая, бессильно опустив широкие плечи. Двадцать отборных окороков, лучшее зерновое мясо, пуды крупной соли, перестройка ледника — он уже мысленно подсчитывал колоссальные убытки. В его купеческой картине мира мясо, покрытое плесенью, годилось только на корм дворовым псам, да и те могли сдохнуть.

Я спокойно прошел мимо убитого горем хозяина, остановился у ближайшего окорока и похлопал по нему ладонью. Мясо отозвалось глухим, твердым звуком — как хорошее дерево. Оно ощутимо потеряло во влаге, усохло, став монолитным.

Плесень под пальцами была бархатистой, сухой. Идеальный пенициллиновый панцирь.

— Данила Петрович, — позвал я, не оборачиваясь. — Подойди сюда.

Елизаров приблизился шаркающей походкой человека, идущего смотреть на пепелище собственного дома.

— Понюхай.

— Издеваешься? — купец скривился.

— Просто понюхай. Вдохни глубоко.

Он с явной неохотой наклонился к белесой туше и осторожно втянул носом воздух. Поморгал. Вдохнул еще раз, уже смелее. На его помятом лице отразилось искреннее недоумение.

— Не воняет… — растерянно пробормотал он. — Пахнет чудно́.

— Именно. Потому что это не гниль.

Я вытащил из-за пояса узкий нож, подцепил острием край белесого налета и с усилием соскреб широкую полосу плесени вместе с остатками соли.

Елизаров ахнул.

Под белым саркофагом не было никакой слизи или гнили. Там обнаружилась тугая, желтоватая шкура, а на открытом срезе мясо приобрело глубокий, благородный рубиново-красный оттенок. Оно было плотным, жестким на ощупь, словно застывшая смола.

— Эта плесень называется благородной, — пояснил я, убирая нож. — Она сама садится на окорок, если влажность и сквозняк правильные. И работает как щит. Она не пускает внутрь дурную гниль и мух. Пока она пугает тебя снаружи, внутри идут сложные процессы. Мясо зреет, ферментируется. Влага уходит, а вкус концентрируется, становясь сложным, как твое лучшее выдержанное вино.

Елизаров завороженно смотрел на темный рубиновый срез, боясь прикоснуться к нему.

— То есть… так и должно быть? Эта дрянь сверху — для пользы?

— Именно так.

— И мясо… не в яму?

— Мясо готово, Данила Петрович. Мы сжали время. Пора снимать урожай.

Купец с шумом выдохнул воздух, словно вынырнул из глубокого омута. Его плечи мгновенно расправились, глаза снова заблестели знакомым деловым азартом. Он резко обернулся к своим дворовым, которые жались у порога под немигающими взглядами моих храмовников.

— Чего встали, остолопы⁈ — рявкнул Елизаров, к которому моментально вернулся голос хозяина. — Лестницу живо! Снимайте вот этот окорок, самый крупный! Осторожно несите, не дай бог уроните — шкуры спущу! В дом его, в светлую залу!

Слуги засуетились, забегали, подтаскивая козлы. Савва и Ефим наблюдали за этой возней молча, скрестив руки на груди поверх черных плащей. Им до купеческих восторгов дела не было — они несли караул.

Елизаров подошел вплотную и крепко, до хруста в пальцах, сжал мое плечо.

— Сашка, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Если ты меня не обманул… если эта покрытая плесенью штука и правда получилась…

— Получилась.

— Откуда знаешь? Не резали же еще.

Я усмехнулся, глядя на то, как слуги бережно, словно хрустальную вазу, снимают тяжеленный окорок с крюка.

— Я чувствую. Пойдем в дом, Данила Петрович. Сейчас сам попробуешь и поймешь, что мы с тобой только что озолотились.

В светлой зале Елизарова уже всё было готово.

Посреди комнаты на дубовом столе стояла подставка для окорока. Я сам чертил её две недели назад — наклонная доска с выемкой для кости и зажимами по бокам. Елизаров отдал чертёж своему столяру, и тот вырезал десяток таких из хорошего ясеня. Купец верил в дело, даже когда боялся, что мясо сгниёт.

Слуги внесли окорок и осторожно уложили его на подставку. Я затянул зажимы, проверил, крепко ли держится, и остался доволен.

— Так, — я обвёл взглядом собравшихся. — Все сюда. Слуги тоже. Сейчас покажу, как с этим работать.

Елизаров подошёл первым, встал по правую руку. За ним подтянулись трое его доверенных людей. Савва и Ефим остались у дверей, но я видел, что они тоже смотрят с любопытством.

Я достал из сумки свой инструмент. Длинный, узкий нож с гибким лезвием, который заказывал у кузнеца ещё месяц назад. Специально под эту работу.

— Первое, — я положил нож на стол и взялся за окорок. — Срезаем верхний слой. Шкуру и старое сало. Вот это вот жёлтое, видите? Оно окислилось на воздухе, горчит. Его в еду нельзя.

Я взял короткий нож и начал срезать внешний слой размашистыми движениями. Жёлтые куски падали на поддон, обнажая белоснежное сало под ними.

— Не жалейте, — продолжал я, работая ножом. — Лучше срезать лишнее, чем испортить вкус. Это сало пойдёт на мыло или на светильники, оно своё отработало.