Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 39)

Он покачал головой.

— Двести золотых. За две недели. С двадцати свиных ног, которые обошлись мне в горсть серебра.

— Это только начало.

— Да уж вижу.

Елизаров встал и прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на заснеженный двор.

— Ладно. Вот что мы сделаем. Через три дня уходит мой обоз в Княжеград. Лучшие вина для боярских погребов, как обычно. Я добавлю туда пять окороков. Не больше. К каждому прикажу приложить такую же деревянную подставку и узкий нож, как у тебя.

— Почему пять?

— Потому что редкость, Сашка. Ты сам сказал — статус. Если завалить рынок товаром, цена упадёт. А если товара мало, все передерутся за право его купить.

Я усмехнулся. Купец понимал суть лучше, чем я ожидал.

— Пять окороков — это пять бояр. Самых богатых и влиятельных. Они попробуют, обалдеют и начнут спрашивать — где взять ещё? А я скажу — нету. Закончилось. Может, через месяц будет. Может, через два.

Елизаров повернулся ко мне с хищной улыбкой.

— И тогда они заплатят уже не десять золотых. Двадцать. Пятьдесят. Сколько скажу, столько и отсыпят. Другие ноги, тоже пять, продам здесь

— Именно.

Купец вернулся к столу и разлил вино по кубкам.

— За дело, Сашка. За наше дело.

Мы чокнулись. Вино было хорошим, но после хамона казалось пресным.

— Ещё одно, — сказал я, отставляя кубок. — Когда будешь продавать, не говори, откуда это. Пусть думают, что привёз издалека. Из-за южных морей, от заморских мастеров.

— Почему?

— Потому что если узнают, что это делают здесь, в Вольном городе, начнутся вопросы. Кто делает, как делает, можно ли повторить. Пока пусть будет тайна.

Елизаров прищурился.

— А когда тайна раскроется?

— Когда мы будем к этому готовы. Когда у нас будет столько заказов, что придётся строить новые каменные ледники и закупать свиней сотнями.

— Хитро, — купец покачал головой. — Хитро мыслишь, Сашка. Недаром за тобой Церковь и Тайный Приказ так плотно охотятся.

Я не ответил. Думал о другом.

Через три дня обоз Елизарова уйдёт в Княжеград. Пять окороков попадут на столы высшей столичной знати. Бояре попробуют, расскажут друзьям, и слух пойдёт по столице, разжигая аппетиты.

Пока Великий Князь бесится, его ближайшие бояре уже будут есть мою еду. Спрашивать друг друга, где достать ещё и завидовать тем, кому повезло попробовать.

И тогда Князю придётся выбирать. Либо силой тащить в подвал человека, которого его собственная знать уже считает бесценным источником статуса. Либо договариваться.

Я поставил бы на второе.

— О чём задумался? — спросил Елизаров.

— О будущем, Данила Петрович. О нашем с тобой будущем.

Купец усмехнулся и снова поднял кубок.

— Ну, за будущее тогда. Чтоб оно было таким же вкусным, как это мясо.

Мы выпили.

За окном падал снег, зимний день клонился к вечеру. Савва и Ефим стояли у двери, молчаливые как изваяния, а я сидел в тёплой комнате, пил хорошее вино и думал о том, что иногда еда — это оружие посильнее меча.

Глава 19

Палаты новоиспеченного посадника Белозёрова утопали в удушливой роскоши. Захватив власть, он первым делом перестроил Управу под себя, желая пустить пыль в глаза. В массивных дубовых креслах с бархатными подушками сидели те, кто привык решать судьбы Вольного города. Владельцы лучших заведений, владельцы рынков, хозяева богатых постоялых дворов. Люди, чьи слова обычно подкреплялись звонким серебром и острыми ножами наемников.

Сейчас они напоминали стаю растерянных, огрызающихся псов, которых загнали в угол.

— Две седмицы, — голос толстосума Фомы Лукича, державшего главные трактиры в средних районах, срывался на сиплый хрип. — Всего две седмицы, как эти мелкие щенки с коробами выбежали на улицы, а мои залы уже пустуют! Вчера в обед сидели трое местных пьяниц и цедили одну кружку браги на всех. Купцы, стража, приказные дьяки — всех как ветром сдуло!

— Да потому что Веверин не останавливается! — мрачно прогудел грузный купец с пунцовым, обрюзгшим лицом. — Ладно бы только эта его… открытая лепешка с сыром. Так нет! Мои люди донесли: из окон в Слободке начали горячие мясные пироги продавать. А вчера вообще бесовщину выдумали!

Купец перевел дух, вытирая испарину со лба.

— Разрезают мягкую, пышную булку пополам, — с содроганием продолжил он, — и суют туда толстую, сочную рубленую котлету, прямо с огня! И сыром сверху! А ещё огурчик солёный и соус какой-то. Мужики берут это в одну руку и едят прямо на ходу. Сок мясной по бороде течет, пар валит, а они только нахваливают! Работяге теперь не нужно ко мне в трактир идти, штаны просиживать да полтины тратить. Он эту булку взял — и сыт на полдня!

Белозёров слушал эту истерику молча, постукивая тяжелым перстнем по подлокотнику.

— А мы что? Мы сложа руки сидели? — взвился третий купец, худой и желчный. — Мы наняли сани! Укутали чугунки с нашей лучшей кашей в три слоя овчины! Думали, прямо по городу возить будем, перебьем торговлю. И что? Пока по сугробам провезли — всё в ледяной ком превратилось. А у Сашки эти короба… колдовство, не иначе! Пацан через весь город по морозу бежит, крышку откидывает, а оттуда жар бьет, будто лепешку только с углей сняли!

— Колдовство, — с презрением выплюнул Белозёров. Он ударил ладонью по столу так, что серебряные кубки жалобно звякнули и подпрыгнули. — Может, еще скажете, что он на метле летает, убогие? У вас лучшие каменные печи в городе! У вас сотни поваров! Если народ хочет эту булку с мясом — так скопируйте её! И продавайте дешевле!

Толстосумы хмуро переглянулись, пряча глаза.

— Пробовали, — неохотно, сквозь зубы признался грузный купец. — Послали мальчишку, купили мы эту его булку с котлетой. Разобрали на столе по кусочкам. Мука как мука, мясо как мясо — всё понятное. Мои лучшие мастера, что самим боярам готовят, взялись за дело. А на выходе… Тьфу!

Он в сердцах махнул рукой.

— Подошва! Котлета сухая, как старый сапог, из неё ни капли сока не выдавишь. Булка крошится, в горло не лезет, сыра у нас такого нет, рассольный кидали. Народ плюется и смеется нам в лицо прямо на пороге! Говорят, у Веверина еда душу греет, а у нас от неё — одна изжога да тяжесть.

— Руки у ваших поваров из задницы растут, — процедил Белозёров, чувствуя, как в виске начинает пульсировать горячая кровь.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Его авторитет, с таким трудом добытый, трещал по швам.

— Это всё цветочки, — тихо сказал худой купец, впиваясь взглядом в посадника. — Вы видели, что он строит в Слободке? Ярмарку. Огромные торговые ряды. Печи складывают размером с дом. Если мы за две недели от его курьеров такие убытки терпим и даже котлету вшивую скопировать не можем, то что будет весной, когда он её откроет? Он же туда всех ремесленников перетянет. Он нас пустит по миру. С сумой пойдем.

Белозёров медленно откинулся в кресле. Голова раскалывалась. Он хотел было вскочить, опрокинуть стол и гаркнуть, что пошлет ночью стражу с факелами, чтобы сжечь эту проклятую Ярмарку к лешему… но тут же вспомнил, что Слободка — это теперь белая земля, а сам Веверин — не просто повар.

И тут из дальнего, темного угла кабинета раздался сухой смешок.

Оболенский наблюдал за этим балаганом с презрением. Ревизор сидел в глубоком кресле, сливаясь с тенями, закинув ногу на ногу. Серебряный кубок с вином легко покачивался в его длинных пальцах. Купцы, которые мнили себя хозяевами жизни, сейчас выглядели жалко — они не могли справиться с одним молодым парнем из Слободки.

— Хватит скулить, посадник, — негромко произнес Оболенский. В зале мгновенно стало тихо. Все повернулись к тёмному углу.

Ревизор неторопливо поднялся, вышел на свет свечей и подошёл к столу, глядя на Белозёрова сверху вниз.

— Я вижу по твоим глазам, о чем ты думаешь. Хочешь послать людей с огнем? Хочешь окружить Слободку? Напомнить тебе, кто там сейчас живёт? Пятнадцать храмовников Владычного полка. Тех самых, что вышибли двери у Шуваловых и уложили мою элитную гвардию мордой в снег. Тронешь Ктитора Церкви — они тебя на ремни порежут и никакая городская стража не спасет. Архиепископ объявит тебя еретиком, и тебя вздернут на воротах твоей же Управы.

Фома Лукич заметно побледнел. Грузный купец испуганно втянул голову в плечи.

— Но это ещё не всё, — Оболенский взял со стола чистый кубок, плеснул себе вина из кувшина и отпил неторопливо, наслаждаясь их страхом. — Через пять, может шесть дней сюда прибудет Великий Князь Всеволод.

Кубок выскользнул из ослабевших пальцев Белозёрова, ударился о край стола и со стуком покатился по ковру.

— Как… лично? — голос посадника сел, превратившись в жалкий сип. — Сам Князь? Сюда?

— Сам. Сюда. За твоим поваром из Слободки.

Оболенский обвёл ледяным взглядом окаменевшие лица толстосумов.

— Князь хочет посмотреть на человека, который за полгода стал важнее всей вашей никчемной Гильдии. И он будет очень, очень недоволен, если приедет и увидит в городе беспорядки, кровь или пепелище вместо перспективной Ярмарки на его Белой земле.

Он допил вино и с легким стуком поставил кубок.