Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 34)
— А к кораблям как крепить будешь? — прищурился Волк. — Их по воде болтать будет. Уплывут.
— Не уплывут. Микула скует нам железные крючья и ввяжет их в канаты на бочках, — я усмехнулся. — По воде пойдут четверо или пятеро пловцов. Подведем плоты под самые борта княжьих флагманов. Цепляем железные крючья прямо за доски обшивки у самой ватерлинии, запаливаем фитили и уходим.
Я ткнул перемазанным в угле пальцем в горло залива.
— Бочки будут висеть прямо на бортах. Когда рванет — днища им вырвет с мясом. Эти три остова мгновенно пойдут на дно и перекроют выход к цепи остальному флоту.
Волк выдернул нож из стола.
— А остальные? Если загорится, из Городца сбежится гарнизон. Они попытаются растащить ладьи или потушить!
— Выхода из залива уже не будет, хотя они попытаются, — мой голос лязгнул железом. — Они бросятся в воду спасать добро и вот тогда вступаете вы с Атаманом.
Я отложил уголь. Схватил деревянную ложку и кусок сыромятного ремня. Быстро намотал ремешок на черенок, сделав на конце широкую петлю.
— После взрыва вы подойдёте и встанете на «Плясуне», шагах в восьмидесяти. Горшок рукой так далеко не кинешь — пупок развяжется, поэтому делаем посошную пращу.
Я положил кусок угля в ремень и махнул ложкой.
— Вместо ложки возьмём шест в полторы сажени. Праща будет одна, чтоб вы на лодке друг друга не перекалечили оглоблями. Один кладет смерть в петлю и дает огонь, второй берет шест двумя руками, делает замах и бьет. Потом меняетесь. Праща позволит бросать горшки кучно. Вы засыплете эту запертую шелупонь огнем. Те, кто прибежит с берега спасать ладьи, сгорят вместе с ними.
Тишина наступила такая, что стало слышно, как с шипением горит свеча. Бурилом дышал тяжело. Волк стиснул рукоять ножа, впившись взглядом в рисунок Беса.
— Мы придём, сожжём их к лешему и уйдем, — рыкнул я, оглядывая по очереди мужиков.
— Запереть в углу и сжечь всё дотла… — хрипло выдохнул Атаман. Он оскалился, и в этом оскале читалась ярость загнанного медведя, который нашел способ сломать охотнику копье. — Люто. Изяслав утром выйдет на берег, а там одни головешки плавают. Оставим суку на берегу выть! Только кто в воду ледяную пойдет бочонки вязать?
— Гнус, Рыжий, Бес и я, — отрезал я.
Щукарь подавился воздухом. Бурилом сдвинул брови так, что они сошлись в одну черную черту:
— Ты белены объелся, Ярик⁈ Ты со своим тощим хребтом там окочуришься быстрее, чем доплывешь! Сдохнешь и всё дело на дно утянешь!
— Выдержу, — я встретил его давящий взгляд, не моргая. — У нас нет права на осечку. Если хоть один фитиль зальет волной, если крайние корабли не рванут — Изяслав спасет флот и придет сюда. Я не доверю свой огонь чужим рукам.
Бурилом заиграл желваками. Он смотрел на мою впалую грудь, но видел перед собой Кормчего, который готов зубами грызть, лишь бы обескровить врага.
— Сам в ледяную воду лезешь… — прорычал Атаман с невольным уважением. Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пустая кружка. — Ладно! Быть по-твоему! Завтра начинаем тесать шест и варить пыль. Скоро Князь останется без ног!
Бурилом выдохнул и опустился на лавку. Доски жалобно скрипнули под его тушей.
— Слова сказаны. Теперь дело за мозолями. Кормчий, режь работу на куски.
Я кивнул и ткнул пальцем в Волка.
— На тебе и Атамане — шест для пращи. Дуб или ясень, прямой, в полторы сажени. На конец насадите кожаную петлю из толстой сыромятины. И начинайте кидать камни.
Волк оскалился:
— Камни-то на кой?
— Глаз набить. Праща — не лук, с первого раза в цель не положишь. Берёте булыжники весом с горшок и швыряете в реку. К седмице вы должны класть камень в старую лодку на воде с восьмидесяти шагов. Не рядом с ней, а прямо в неё.
— Это мы выдюжим, — Бурилом хрустнул кулаками. — Дальше.
Я повернулся к Бесу. От его черных рук всё ещё тянуло кислым серным духом.
— Ты, Гнус и Рыжий берете дальний сарай. Тот, что на отшибе. Будете бить пыль. Работать только по солнцу, ночью чтоб духу вашего там не было. Внутрь с железом и кремнем не заходить, ножи оставлять за порогом. Замес делать, как я учил — уголь и серу в труху, потом селитру. Одно неверное движение, Бес и вас по кустам раскидает. Помни об этом и контролируй. На тебе всё это дело, пока я занимаюсь другим.
Бес сглотнул, лицо у него стало серым, как зола.
— Сделаем чисто, Кормчий.
— Во что паковать эту дурь будем? — хмуро встрял Щукарь. — В Гнезде столько пустой посуды не сыщешь. Бочонки нужны, кувшины крепкие.
Я посмотрел на старику:
— У нас в Гнезде Пахом-гончар живёт, так?
— Жив хромой. Бабам плошки лепит да корчаги.
— Запрягу его по полной. Мне нужно двадцать горшков с толстыми стенками, в палец толщиной. Бочонки либо готовые возьмём, если есть, либо Дубина справит. Пять штук, небольших, чтоб один человек в воде удержал.
Бурилом хлопнул ладонью по колену, подводя черту:
— Стало быть, так. Я и Волк — шест и камни. Ну и плотиками заёмемся. С килем ты говорил? — я кивнул. — Бес с парнями — смерть толкут. Щукарь — с кораблём работать продолжает. А ты, Кормчий?
— А я буду над вами стоять, чтоб никто не накосячил и работать там, где буду нужнее всего.
Волк криво усмехнулся:
— Пот ручьями потечет.
— Лучше пот сейчас, чем кровь через седмицу, — отрезал я. — Если Князь придёт раньше, вашу работу можно будет пустить на растопку.
Бурилом поднялся, подпирая макушкой потолок.
— Слышали Кормчего? За дело, рванина. Пока солнце высоко.
Мы все поднялись, собираясь разойтись, но Щукарь глухо кашлянул, останавливая ватагу. Он смотрел на меня, и лицо у него было по-мужицки цепким, въедливым.
— Обожди, Атаман, — проскрипел старик. — Бочонки, плотики, крючья — всё это ладно. Только скажи мне, Кормчий, одну вещь. Ты подумал, чем пловцы твои эту смерть поджигать будут?
Бурилом, уже взявшийся за кольцо двери, замер. Волк обернулся, нахмурив брови.
— Подумал, — спокойно ответил я, не отводя глаз.
— Да ну? — Щукарь подался вперёд, ткнув в мою сторону узловатым пальцем. — Вода ледяная. Вы до княжьих ушкуев доберётесь мокрые насквозь. Допустим, жиром намажетесь, чтоб не околеть, но волна в харю плещет, с рук течёт. Огниво намокнет, трут в кашу раскиснет. Твой фитиль от одной капли пшикнет. Мокрая верёвка — мёртвый заряд. Как огонь-то добыть?
Щукарь откинулся на стену с мрачным торжеством человека, который вовремя заметил гнилую доску в днище.
— Вся твоя бойня, Кормчий, на одном огоньке держится. Не будет огонька — не будет взрыва. А в воде огня не бывает. Мокрым кремнем искру не высечешь. Это любой сопляк знает.
Мужики разом помрачнели. Вода убьет огонь раньше, чем огонь убьет корабли.
— Мать твою… А ведь дед дело говорит, — Бурилом отпустил дверное кольцо и шагнул обратно к столу. — И как быть? Может, жаровню с углями на отдельной лодке потащим? Под рогожей спрячем от брызг?
— Какая лодка, Атаман? — нахмурился Волк. — Сказано же — пловцы пойдут. Лодку с пирсов стража враз срисует, особенно если оттуда дымком потянет.
— А если трут под шапку спрятать? На голову смоляной колпак натянуть? — встрял Бес.
— Охолоните, — я поднял руку, обрывая этот суматошный галдеж. — Жаровни и колпаки нам не помогут. Огонь пойдет вместе с пловцами, прямо по воде. Готовый. Но спрятанный.
Щукарь недоверчиво хмыкнул.
— За пазухой, что ли? Он тебе порты прожжет или от речной воды вмиг отсыреет. Прятать-то во что будешь? В деревяшку сунешь — прогорит дотла. В железо — заржавеет махом, да и не скует Микула такую мелочь быстро.
— Значит, найду то, что не горит, не ржавеет и воды не боится. И засуну туда искру, которая сможет дышать даже под волной, — жестко отрезал я, поднимаясь из-за стола. — У нас седмица сроку. За это время я сделаю вам такой огневик, с которым хоть на дно ныряй. А вы занимайтесь своим делом.
Бурилом посмотрел на меня и в его взгляде читалось доверие к мастеру, который уже доказал свою силу.
— Добро, Кормчий. Мы за железо и дерево беремся, ты — за огонь. Разбейся в лепешку, но сделай его. Иначе нам всем на той реке лежать.
Он шагнул к выходу, пригнувшись под притолокой. Волк и Бес скользнули следом.
Мы остались вдвоем со Щукарём. Старик медленно поднялся, со стоном держась за поясницу.
— Ну смотри, Ярик, — проскрипел он уже без всякой издевки, просто как уставший дед. — Задачку ты себе взял мудреную. Ищи свою незримую броню.