Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 35)
Глава 16
Мы вышли от Атамана на залитую весенним солнцем улицу. Пошел нерест, и вся ватага высыпала к воде: мужики деловито смолили перевернутые долбленки, женщины прямо на берегу распутывали и штопали длинные сети. Вся ватага готовилась к лову. Воздух пах речной тиной, рыбьей чешуей и горячим дегтем.
— Ну, Кормчий, — Щукарь прищурился на слепящее солнце и вытер пот со лба. — Выкладывай, чего ты там Атаману наплел? Бочонки-то мы свяжем, пупок не развяжется, а вот поджигать ты их как собрался? Из лука горящей стрелой, как в сказках бают?
— Сказки бабам оставь, старик. Нужен огневод. Шнур, который горит под водой. Чтоб огонь по нему полз, как змея, и не гас, хоть ты его на самое дно омута брось.
Щукарь крякнул и остановился как вкопанный.
— Под водой? Ишь ты, прыткий какой. Ты, часом, белены по весне не обожрался? А ещё чего тебе? Может, щуку научить по небу летать или медведя крякать?
— С щуками потом разберемся, — отмахнулся я. — А медведя сам учи, тебе по возрасту положено.
Мы как раз поравнялись с широким навесом, где кряжистый плотник Дубина тесал запасные весла. Рядом на потемневших кирпичах чадил небольшой костерок — чумазый подмастерье грел в закопченном котле древесную смолу для пробивки лодейных швов.
— Чего разоряетесь, как бабы на торгу? — Дубина с маху воткнул топор в колоду и вытер потные руки о порты. — Старик вон аж раскраснелся весь. О чем спор, Кормчий?
Я шагнул под навес. Вытащил из-за пазухи короткий обрезок льняной ткани, зачерпнул из припасенного свертка щепотку пороховой мякоти, насыпал в ткань и туго свернул трубочкой.
— Вот, гляди. Порох внутри, льняная оплетка снаружи. Подожжешь — огонь быстро поползет по нутру, но стоит речной волне хоть раз лизнуть ткань — всё. Порох отсыреет, скиснет, и пойдем мы все ракам на корм. Нам броня нужна.
— Ну так измажь варом лодейным, умник. Делов-то, — пожал плечами плотник, кивнув на костерок. — Вон, в котле кипит. Воду держать будет, мы ей днища кроем, и ничего не киснет.
— Днище у тебя деревянное, Дубина, ему гнуться не надо, а смола остынет и колом встанет, — я покачал головой. — Нам шнур гибкий нужен. Завяжешь ты мне смолу в узел?
— А ты не умничай. Ты макни и погляди, — хмыкнул Дубина, скрестив на широкой груди руки.
Я взял кусок пустой веревки, макнул в кипящее черное варево и бросил в деревянную бадью с ледяной водой, что стояла у верстака. Выждал пяток вздохов. Вытащил, помял в руках. Шнур встал колом, превратившись в черную палку. Стоило согнуть его чуть посильнее — смола сухо хрустнула, покрылась частой сеткой трещин и отвалилась кусками, обнажив беззащитную пеньку.
— Дерьмо сухое, — констатировал я, отбрасывая испорченный кусок.
— Оно самое, — покладисто согласился Дубина. — Хрустит, как кости под сапогом. Я ж тебе сразу сказал — для досок оно хорошо, а гнуть не выйдет, но ты ж у нас Кормчий, тебе своими руками пощупать надо.
Я посмотрел на этого шутника и покачал головой:
— У самого вёсла кривые, а всё шутки шутишь.
Дубина нахмурился оглядел весло и расплылся в улыбке, поняв что я шучу.
Щукарь с мрачным удовлетворением сплюнул под ноги:
— Дурное это дело, Малёк. Вода с огнем от сотворения мира грызутся. Нет в мире огня, что с водой дружит. И не тебе их мирить.
На шум подошел Кряж, тащивший на плече мокрую сеть. Скинул ношу на песок, стер со лба пот и сунул любопытный нос к бадье, разглядывая плавающие ошметки смолы.
— Воска пчелиного вам надо, умники, — авторитетно заявил он. — Он мягкий, воду как гусь отталкивает. Бороду вон помажь — ни в жизнь в реке не намокнет.
Идея была толковая. Я молча сорвался с чурбака и рванул к общинной поварне.
Внутри было жарко, как в преисподней, пахло вареной рыбой, укропом и печеным луком. Дарья с раскрасневшимся от жара лицом орудовала у печи ухватом, тягая чугунки.
— Воск есть? Пчелиный! — с порога бросил я.
Она вытерла руки о замызганный передник и сурово свела брови, уперев кулаки в бока.
— Ишь, чего захотел, прыткий. Воск ему! Он нынче дорог, бабы по крохам на свечи берегут да суровые нитки вощить. За него у купцов серебром плачено. Тебе на кой-ляд это добро?
— Дело горит, Дарья. На защиту припас ладим. Княжьи ладьи жечь.
Она замерла. Вздохнула, цокнула языком, поворчала для порядка:
— Ох, доиграетесь вы с Атаманом… Мужицкие игрища, а бабам потом слезы лить. — Но ухват отложила и полезла в дубовый ларь у стены. Выудила желтый ком, пахнущий медом, знойным летом и пылью. Достала нож и аккуратно отковырнула кусочек с грецкий орех, не больше. Сунула мне в ладонь.
— Держи, окаянный. И смотри мне, не изведи попусту! Узнаю, что ради баловства сжег — ей-богу, этим самым ухватом хребет переломаю.
Коротко кивнув, я помчался обратно к навесу и протянул добычу плотнику. Дубина уважительно хмыкнул, взвесив желтый орешек на мозолистой ладони.
— Уломал-таки, — усмехнулся он. — Ну, гляди.
Плотник отщипнул крохотную крошку, с ноготь величиной, и бросил в малую плошку с горячей смолой. Переводить дорогой припас зазря в Гнезде дураков не было. Размешал щепкой. Желтое неохотно растворилось в черном, пустив сладковатый дымок.
Снова макнули веревку, остудили в ледяной воде. Я с замиранием сердца согнул шнур. Воск трескался не так охотно, тянулся, словно жила, но на сильных сгибах всё равно полезли мелкие белесые заломы. Вода дырочку всегда найдет, ей только дай слабину.
— Просачивается влага, — Щукарь безжалостно растер побелевший сгиб большим пальцем, показав темную, мокрую нить. — Дрянь твой воск, Кормчий. Сам по себе он, может, и держит, а в варе со смолой всё одно ломается. Как сухую глину медом ни мажь — горшок не слепишь.
Я уселся на чурбак, тупо глядя на испорченную веревку. Нужна упругая, пластичная обмазка, которая не боится ледяной воды и не лопается при сгибе. Знания из прошлой жизни тут пасовали — резины, полимеров и силиконовых трубок под рукой не было, приходилось выкручиваться с тем, что есть.
— Слышь, Кормчий, — Дубина вдруг почесал затылок, задумчиво разглядывая свои загрубевшие руки. — А жир если?
— Какой тебе жир? — сварливо буркнул Щукарь. — Медвежий? Или за барсуком по лесам с рогатиной побежишь?
— Рыбий. Вонючий самый, из требухи, — не обратив внимания на старика, сказал Дубина. — Путина же идет! Бабы им руки мажут, чтоб кожа от ледяной речной воды не трескалась и не сохла, как кора. Он в воде не расходится, и на холоде колом не встает, всегда мягкий.
Я уставился на плотника.
Жир в смолу? Смола дает жесткий каркас и непроницаемость. Воск — плотность и липкость. А рыбий жир не даст этой корке задубеть. Сделает её мягкой, как выделанная сыромятная кожа. Как я сам не допер?
— Дубина, — я медленно поднялся с чурбака. — Ты гений.
— Я плотник, а не гений какой-то, — хмыкнул он, не поняв мудреного слова. — Эй, малец! — посмотрел он на своего чумазого подмастерье, что крутился у котла. — Метнись до коптильни, там в колодах этого рыбьего пота полно. Кружку зачерпни. Да мухой ко мне.
Мальчишка сорвался с места и вскоре приволок деревянную кружку с рыбьим жиром, смердящим так, что мухи на лету в обморок падали. Дубина, даже не поморщившись, щедро плюхнул вонючую слизь в кипящий котелок со смолой и остатками воска. Варево страшно забулькало, зашипело, плюясь черными каплями. Под навесом поплыл такой тошнотворный смрад тухлятины, что у меня моментально заслезились глаза, а Щукарь закашлялся, отгоняя вонь рукавом.
— Ну и дух… Как в нужнике у лешего, — прокряхтел старик.
— Зато дело верное, — Дубина подцепил щепкой тягучую, глянцево-черную массу. — Готово. Давай свою кишку, Кормчий.
Я быстро свернул чистую трубку из льна, густо насыпал туда пороху и накрепко завязал ниткой концы. Осторожно, чтобы не обжечь пальцы, обмакнул в смердящее варево, вытащил. Мастика легла толстым, ровным слоем, стекая черными каплями. Бросил шнур в бадью.
Выждал с десяток мучительно долгих ударов сердца. Вытащил.
Черная корка блестела на весеннем солнце, вода скатывалась с нее крупными, круглыми каплями, даже не цепляясь. Я с силой надавил пальцем — упруго. Медленно согнул шнур пополам, скрутил в кольцо, растянул обратно.
Ни единого хруста или трещины. Оболочка гнулась вслед за тканью, словно живая, скользкая змеиная чешуя.
— Щукарь, — хрипло сказал я, чувствуя, как в груди разгорается дикий азарт. — Вышло.
Старик взял шнур, недоверчиво помял в мозолистых пальцах, попытался расковырять ногтем, понюхал.
— Вроде держит, — неохотно, но с пробивающимся уважением признал он. — Змея знатная. Броня что надо. Только в избе ты Атаману две вещи обещал, Кормчий. Искру ты в чем на реку потащишь? Дедовское кресало над волной не пляшет. Сам знаешь.
Дубина, до этого молча протиравший лезвие топора ветошью, согласно крякнул:
— Дело старик говорит. Если вы эту дрянь на борт чужой ладьи ночью потащите, там сухого места не сыщешь. Брызги да сырость кругом. В чем огонь прятать будешь, чтоб не задохнулся?
Я не стал разводить руками. Эта задача давно крутилась у меня в голове.
— Искра нам не сгодится, — ответил я. — Пока высечешь, пока трут раздуешь — трижды увидят и пристрелят. Нам нужен готовый, спящий огневик. Если кусок толстой пеньки выварить в остатках моей земляной соли, из которой мы порошок толкли, она гореть открытым пламенем не станет. Будет тлеть красным жаром, и хрен её просто так затушишь.