Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 33)

Я вжался в песок, закрыв голову руками. Над спиной со свистом пронеслось каменное крошево. Следом на берегу зашлёпало. Я поднял голову, сплюнул скрипящий на зубах песок, щурясь от серного дыма, и уставился на берег.

Долбленку выпотрошило. Взрыв разворотил брюхо, выломал шпангоуты, раскидав вокруг щепу. Остатки лодки полыхали. Взрыв раскидал во все стороны кипящую смолу с серой. Черные кляксы впились в дерево, брызнули на песок и упали прямо в реку. На поверхности воды с шипением плясало пламя. Огонь жрал смолу прямо на волнах, и река не могла его затушить.

Из-за насыпи донесся сдавленный вскрик, а следом — трехэтажный, искренний мат. Ватага посыпалась из укрытия.

— Мать твою за ногу… — выдохнул Дубина, ошалело таращась на горящую воду. — Оно в реке горит!

— Гляньте сюда! — заорал кто-то из мужиков, указывая на сосну шагах в тридцати. В ствол, пробив толстую кору, впился кусок камня. — Нас бы в решето пустило!

— Чернобогово варево… — крестились женщины, пятясь обратно к деревьям.

Только малышне было весело. Они воспринимали всё как интересную игру и уже носились вокруг, норовя подцепить палкой горящую смолу.

Я поднялся на ноги. Губы сами собой расползлись в оскале. Сзади захрустел песок — Бурилом перевалил через насыпь. Следом двинулся Волк.

Атаман замер в трех шагах от пылающего остова. Жар бил в лицо, но Бурилом смотрел, как огонь прогрызает дерево насквозь. Волк опустился на корточки возле куска борта, отлетевшего на десяток шагов. Ковырнул ножом. В доску на два пальца вглубь впился острый голыш.

— Камень, — сипло выдохнул Волк и поднял на меня взгляд. — Оно плюется камнями, Малёк… Такая дрянь щит навылет прошьет и кости в кашу смелет.

— А огонь речной водой хрен зальешь, — гулко добавил Бурилом. — Бадью выплеснешь — только по палубе разнесет.

— Ну и дрянь ты наварил, Кормчий, — Волк оскалился. — Чистая смерть.

Бес и Гнус жались позади. Гнуса била дрожь, а бывший каторжанин с ужасом пялился на свои черные от сажи пальцы.

— Мать честная… — выдавил Бес. — Мы же это… пестами долбили. Голыми руками в бадье мяли…

— И дальше мять будете, — отрезал я, подходя к ним вплотную. — Без искры грязь смирная, но чиркнешь рядом кресалом — хоронить будет нечего. Раскидает по кустам вместе с лодками. Усекли?

Они судорожно закивали.

Бурилом оторвал взгляд от костра. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гнуса с Бесом.

— У нас Кормчий со смертью рука об руку ходит, — громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Атаман. — А теперь, выходит, и вы тоже. Не испугались с такой дурью возиться. Молодцы. Добро потрудились.

Гнус выпятил впалую грудь, мгновенно забыв про дрожь. Бес вытер черные руки о штаны и коротко, с достоинством кивнул. Быть отмеченным Атаманом перед всей стаей — это дорогого стоило.

Бурилом подошел ко мне вплотную.

— Сколько наваришь? — спросил он.

— Селитры хватит на пять средних бочонков, — прикинул я. — Там дури будет раз в тридцать больше, чем в этой крынке. И еще горшков двадцать слепим, палубы издали закидывать.

Ладонь Атамана опустилась мне на плечо. Пальцы сдавили ключицу.

— Вари свою пыль, Кормчий. Изяславу гостинцев добрых свезём, — процедил Бурилом. — А сейчас пошли в избу. Будем рядить, как эту смерть князю за пазуху засунуть.

В избе Атамана было тепло и пахло овчиной. Сквозь натянутый на крохотное оконце бычий пузырь едва сочился мутный, серый свет, не способный разогнать тени по углам.

Мы расселись вокруг стола. Бурилом привычно занял место во главе, по правую руку от него по-хозяйски устроился Волк, а по левую мрачной тенью замер Щукарь. Я же опустился на скрипучую лавку как раз напротив Беса. Тот ссутулился над столешницей, уставившись в одну точку. Его черные от угля пальцы всё ещё мелко подрагивали — картина горящей на реке воды никак не шла у него из головы.

Бурилом, не проронив ни слова, придвинул к нему увесистую деревянную кружку. Бес вцепился в неё обеими руками, словно утопающий за брошенную веревку, припал губами к краю и выхлебал кислое пойло до самого дна в несколько жадных глотков. Затем тяжело выдохнул и утер пену грязным рукавом.

— Полегчало? — сухо поинтересовался я.

Бес медленно поднял на меня мутные, усталые глаза.

— Чего тебе надо, Ярик? Я к Атаману не вхож, а значит позвал ты меня неспроста.

— Правды, — я уперся локтями в доски стола. — Мы знаем, что ты бывший каторжанин, и свою спину на княжьих веслах рвал. Вместо того, чтобы не лезть в наши дрязги и сидеть себе смирно, ты повел себя иначе. Выложил всё про князя, резал с нами людей в городе. Сегодня своими руками месил смерть, прекрасно зная, что мы пойдем жечь княжий флот. И ты даже не подумал сбежать.

Я подался немного вперед, ловя его взгляд.

— Наемники и случайные попутчики за чужую идею в пекло не лезут. В пекло по доброй воле лезут только мертвецы и мстители. За что ты готов сдохнуть, Бес? Чем тебе лично Изяслав так поперек горла встал? Про вёсла не говори мне. Многие бегут с галер и даже не мечтают отомстить хозяевам, а если и мечтают, то до дела не доходит.

В избе повисла тишина. Щукарь хмуро почесал всклокоченную бороду. Волк неторопливо достал из ножен нож и принялся с легким хрустом точить палочку, не сводя с Беса немигающего взгляда.

Бес долго молчал. Он безотрывно смотрел на пустое дно своей кружки, а кадык на его тощей шее нервно дергался. Когда он наконец заговорил, голос его звучал глухо, будто доносился из-под земли.

— У меня брат был. Младший. Стёпка звали.

Он тяжело сглотнул, собираясь с мыслями, словно каждое слово давалось ему с боем.

— Батя мой задолжал княжьим мытарям. Не помню уже сколько серебра, да это и неважно. Зима тогда выдалась лютая, весь скот пал. Платить нам было нечем, вот мытари и забрали нас обоих в счет долга. Сказали, мол, отработаете на княжьей ладье, пока всё не закроете. Нас кинули на весла и приковали одной цепью за ноги к деревянной банке.

Голос Беса надломился, превратившись в хриплое карканье.

— Стёпке всего двенадцать вёсен исполнилось. Он там и года не вытянул. Жилы себе порвал, а потом лихорадка его сожрала. Когда он преставился, я просил надсмотрщика отдать тело. Хотел, когда к берегу пристанем, земле его предать по-людски, по обычаям старых богов. И знаешь, что эти мрази сделали? Отбили кувалдой замок на цепи и просто выкинули малого за борт. Прямо на корм рыбам. На моих глазах.

Бес резко вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд зашуганной, побитой собаки исчез без следа. Там, на самом дне расширенных зрачков, тлела такая черная, лютая ненависть, что от неё впору было прикуривать фитили.

— Я четыре долгих года на той цепи гнил, — процедил он сквозь зубы. — Четыре года смотрел на эту проклятую воду и думал только об одном. Мытари, надсмотрщики, тот сытый сотник, который ладьей командовал — это всё верные псы Изяслава. Они все кормятся с его руки. Я хочу видеть, как горит его флот. Хочу слышать, как эти твари воют, когда твой огонь начнет жрать их заживо прямо на палубах. Хочу, чтобы Князь умылся кровью и подавился пеплом.

Бес с силой ударил, перемазанным сажей кулаком по столу. Доски жалобно скрипнули.

— Я помогаю вам, чтобы убивать княжьих людей, Кормчий. И если твоя серая пыль мне в этом поможет — я буду жрать её пригоршнями.

Никто из ватажников даже не шелохнулся.

Бурилом только одобрительно крякнул. Волк перестал ковырять щепку — он безошибочно почуял в Бесе своего. Такого же загнанного зверя, живущего одной лишь кровью и неоплаченными долгами.

Я медленно кивнул. Месть — самый надежный якорь в этом проклятом мире. Она держит людей куда крепче, чем звонкое золото, страх или пустые клятвы.

— Добро. Спалим их всех, — ровным голосом сказал я. Подвинул к Бесу кусок чистой бересты и бросил сверху обгорелую головешку из очага. — Тогда бери уголь. Рисуй Городец. Показывай, где стоят княжьи корабли и как устроена их охрана.

Бес сгрёб бересту и низко склонился над столешницей.

— Вот тут Городец, — он с хрустом впечатал чёрную полосу в доски. — Пристань длинная, плотно забита ладьями. А вот тут река делает узкий залив.

Уголь скрипел по дереву. Бес вбивал линии с такой злобой, что крошились края головешки. Похоже, крепко въелась в его шкуру эта пристань.

— Вход на ночь перекрывают толстой цепью. По берегам — две башенки. На них караул. Четверо псов.

Я внимательно смотрел на угольные черты. Узкое горло, перечеркнутое цепью. Прямо за ней, по центру, Бес нарисовал три больших княжьих ушкуя. Бурилом навис над столом.

— Ну, Кормчий. Пыль твою громовую мы сегодня видели. Выкладывай. Как мы это добро под стражей к кораблям потащим?

Я забрал у Беса остаток головешки. По спине пробежал холодок предвкушения — план, который я крутил в голове последние дни, теперь складывался в идеальную картину.

— Ночью рать спит в городе, — я обвел три больших ушкуя жирным кругом. — Корабли пустые, на них только ночная стража. Как я и говорил, без флота Изяслав к нам по болотам не пройдет. А эта их цепь нам только на руку. Они сами заперли свои ладьи в клетке.

Я оглядел внимательно слушающих мужиков и начал рубить суть:

— Сколотим четыре небольших плотика из сухостоя. Вымажем сажей и сами вымажемся, чтоб в темноте не отсвечивали. На них положим пять бочонков с нашей смесью, но просто так их в воду не пустишь. Бочонки мы обмотаем пеньковыми канатами и щедро, в три слоя, зальем варом. Смола не даст порошку отсыреть, даже если волна плеснет.