Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 46)

Наиболее плохая оценка от русской интеллигенции пришлась на долю американской культуры. Русские познакомились с классической критикой американской демократии давно. Еще Александр Пушкин читал критическую работу Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке». В кругах российской интеллигенции уже в XIX в. Америка стала представать как жульническая страна, а в следующем столетии этот образ только усилился. Хорошим примером является Максим Горький, который в начале XX столетия пробыл некоторое время в Америке и написал об увиденном крайне ядовитые очерки. Корни несчастий американского общества, по мнению Горького, в том, что в этой стране только один общественный класс — мелкая буржуазия. Никто не ведет себя как рабочий или крестьянин, даже пьяницы не горланят, а пытаются оставаться в рамках порядочности слабоумного среднего класса. Вся культура находится на уровне 13-14-летних.

Русские сделаны из иного материала — верила интеллигенция. Еще Герцен считал, что народ России никогда не пойдет тем путем «золотой середины», juste milieu, который французский король Луи-Филипп сделал национальным идеалом. Русские по своей природе склонны впадать в крайности, и в добре, и в зле. На самом деле и французы отнюдь не были столь педантичными мелкими буржуа, как опасался Герцен. Революционный пыл проявился в этой стране так же, как и в России. Миф об особой антибуржуазности русского человека в любом случае жив и оказывает свое влияние. Когда в 1917 г. Россия впала в безотрадную анархию, Бердяев считал это естественным следствием русского национального характера: русский никогда не сможет стать мелким буржуа, он апокалиптик и нигилист. Революция, по мнению Бердяева, осуществила то, что предсказывал Достоевский. Российская интеллигенция действовала как один из братьев Карамазовых — Иван, научившийся атеизму и нигилизму у Смердякова. Иван убил отца в своем воображении, Смердяков — народ России — сделал это в действительности и ненавидел Ивана — интеллигенцию — за то, что та лишила его своей веры.

Большевистский переворот российская интеллигенция отвергла все же почти единодушно. Правда, она почти сотню лет стремилась к революции, но представляла ее себе совершенно иной. В действительности революция действительно уничтожила ненавидимую мелкую буржуазию и ее пошлость, как того всегда хотела интеллигенция. Однако она не уничтожила и даже не ослабила ее грубости — хамства, которое усилилось у рабочего класса и крестьянства.

Только в 1930-е гг. Сталин поставил перед новой, формирующейся интеллигенцией задачу овладеть формой жизни мелкой буржуазии, которая теперь проходила под новым кодовым именем «культурность». Официальное искусство получило задачу правильно описывать новую социалистическую действительность и быстро выработать слащавый и высокий стиль, который скрыл бы под плотным покрывалом давно известную пошлость.

Социалистический реализм был совершенно не русским явлением, полагал Набоков. Но чем же он был? Пожалуй, он, все-таки, был второй головой русской двойственной традиции, ставшей теперь господствующей. В России он породил, во всяком случае, реакцию, влияние которой сохраняется и сказывается и у нас, и в наше время.

Реальный социализм Востока и культурная революция Запада

Роджер Скратон, один из наиболее острых критиков постмодернизма, считал, что у высокой культуры религиозные корни, что на самом деле культура есть то, что осталось от ушедшей веры. Иными словами, культура, таким образом, продолжает труд веры другими средствами.

Здесь следует упомянуть, что Скратон понимает культуру в духе Гердера, как традицию, которая придает цивилизации ее дух и миссию. Культура есть знание о ценностях и ценимом, которое передается от одного поколения другому. Она есть лучшее, что было сказано и сделано, и ее ядро находится в лучших канонических произведениях. Правда, красота и добро есть иерархические и социальные понятия, люди овладевают знанием о них при посредстве культуры, а роль высокой культуры заключается в том, чтобы представлять высочайшие достижения этих ценностей.

Скратон, таким образом, отвергает решительно релятивизм и эгалитаризм: чье угодно переживание абсолютно не благо, чье угодно стремление не «веско». То, что относится к высокой культуре, решает общество. Оно, по возможности, наиболее весомо судит о ценностях, к которым оно стремится, и которые в действительности формируют ядро всей человеческой жизни, стремление к самому высокому, что может дать жизни человека осмысленное содержание даже при гибели веры.

Следовательно, у высочайших достижений культуры есть особая святость, полученная ими от веры, наследниками которой они являются. Так обстоит дело, по крайней мере, в здоровых цивилизациях, которые заключают в себе еще не увядшие чистые формы культуры, духа, в отличие от клонящихся к упадку. Цивилизация может еще долго существовать после того, как вдохновлявшая ее культура умрет, но только как скорлупа она уже не способна осуществлять свою задачу, и в силу этого дни всей цивилизации сочтены.

Скратон полагает, что наша собственная цивилизация фактически бездуховна. Хранители культуры, которым следовало бы в университетах передавать святой огонь новым поколениям, получают заработную плату за то, что учат деконструировать культуру, «разоблачая» ее, чтобы та не служила в сколько-нибудь значительной степени притязаниям на власть. В силу этого на каждом интеллектуале лежит обязанность восставать против основополагающих ценностей культуры, создавая собственные и освобождаясь тем самым от данных, навязанных конструкций. «Человечества», как такового, полагает Скратон, нет, еще меньше, чем считал Ленин, общих интересов между классами.

Это разбивание в осколки человеческого мира означает, разумеется, одновременное отрицание всех абсолютных ценностей и сути. Если нет ничего более высокого, общепринятого, кроме желания индивида и его стремления к удовлетворению этого желания, то и у ценностей культуры не может быть ничего общезначимого. Любое само по себе не лучше, чем любое другое. Для торговца, как жреца культуры, дорога открыта, и, пожалуйста, поп-культура может оказаться официальной культурой, что, по мнению Скратона, уже произошло. Высокая культура превращается в этой атмосфере в пустую скорлупу, которая уже не претендует ни на что более высокое, чем соперничающие с ней формы развлечения.

По мнению Скратона, культура на Западе еще живет в катакомбах. Она не может уже уверенно выступать на арене, и вообще не получает того признания, которого заслуживает. Новые поколения уже не интересуются созданиями «умерших белых гетеросексуальных мужей», которые забываются и уничтожаются. Канон культуры умирает тогда, когда он уже живет не в опыте человека, а лишь в тайниках архивов.

Взгляд Скратона на пределы сакральности культуры и особенно высокой культуры, разумеется, сам по себе не нов и не исключителен. В действительности, он был более или менее обычным взглядом еще поколение назад. Интересно, что даже советский социалистический реализм не оспаривал общечеловеческую состоятельность канона культуры, именно канона высокой культуры. Хотя всемирную историю стремились объяснить «классовым» жаргоном, официальная идеология, в конце концов, после бурных и пылких лет оставила немалое место для всемирного культурного наследия. Прежде всего, это касалось тех достижений культуры, которые удостаивались оценки «прогрессивных» для своего времени и новых и высочайших представителей мировой истории. Понятным исключением оказывался «формализм», который отвергал мысль о содержании искусства как его существенной функции и сосредотачивался вместо этого на фокусничестве с разработкой новых форм, становившимся самоцелью. Он и прочие произведения умирающей разлагающейся культуры буржуазии, от детективов до порнографии, вообще не заслуживали пощады в глазах священников социалистического реализма. Исключениями были подобные Пикассо и Неруда сторонники коммунистической идеологии, их работы содержали ту прогрессивную весть, которая заставляла прощать грехи формализма.

Согласно словарю реального социализма, культура Советского Союза была вершиной культурного наследия человечества, которая передаст будущему наиболее благородные достижения. Так что все прогрессивное классическое культурное наследие было в неизбежной гармонии с одухотворенной политикой абсолютной прогрессивности компартии Советского Союза. Тем самым было возможно и, более того — желательно, — передать наследие высокой культуры человечества через советский народ в будущее. В Советском Союзе можно было прочесть огромное количество классиков мировой культуры, их пьесы ставили в театрах, оркестры исполняли их сочинения, даже архитектура стремилась к классическим формам, пока в 1960-е гг. не попала основательно в плен диктатуры пустого кошелька и не приняла в качестве догмата дешевизну «хрущевок».

Но советский народ учил своих классиков и ценил их. Интеллигенция прямо служила классическому искусству и гениям литературы и знаменитостям своего времени. Фактически это означало, что в самой советской культуре формировалась «пятая колонна», первейшим вопросом для которой был не тот, что у Ленина — «кому это выгодно?» Культура в духе Скратона — во многом продолжение веры иными средствами. Церковь и духовенство и верные им приходы в начале 1930-х гг. были в России посредством драматических преследований уничтожены. На их место была предложена идеология, которая развивала собственные мифы и ритуалы и заверяла, что обладает мандатом всемогущего народа, творящего свою историю.