Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 47)
Коммунистическая идеология была недоделанной верой, распространявшей гнилостный запах. Истина, благо и красота были провозглашены ею как идеалы, но не абсолютные, а относительные, находящиеся на службе прогресса практическими ценностями. Партия представала практически совершенной, она была почти святой и величественной. Для зоркого глаза ее фальшь была очевидной, а натренированный нос мог распознать вонь. Учиться этому не требовалось, нужно было быть честным. Поддержка критического взгляда была возможна в классической культуре, которая тоже подвергалась цензуре, но весьма осторожно и половинчато, дабы избежать скандалов.
Большевистская революция преуспела благодаря фанатизму и бесцеремонности. Первоначально с ней помимо брутальности нередко была связана искренняя вера в счастливый результат. Суровая действительность быстро научила людей, что для сохранения власти требуется мобилизация всех ресурсов. Власть стала самоцелью, и люди поняли это очень быстро. Языком власти стал новояз, который Оруэлл увековечил в своей антиутопии. В этом отношении Советский Союз был первой постмодернистской страной без веры, сам себя сконструировавший.
Но помимо всего этого, существовала также культура, абсолютистское и святое царство, в которое бежали интеллектуалы. Пушкин и Толстой, Достоевский и Тургенев предлагали путь в иной мир, в котором истина была не в решениях Политбюро. Москва колоссально развивалась, как писал Булат Окуджава, вместо извозчиков покатили вдоль улиц современные автомобили...
Встреча юных коммунистов «тайстоласцев» и русских интеллигентов была культурным шоком для тех и других. Гораздо больше, чем наивность адептов реального социализма, русских потрясал их нигилизм. Без веры они также лишились культуры. Примитивный эгалитаризм оказывался пределом того, что финские товарищи могли понимать. Культура была высочайшим средством классовой борьбы, и чем более грубыми были формы, тем более пролетарским было впечатление. Железный голос и «деятельность» венчали театр и песню. В 1969 г. московские учащиеся поставили в честь финских гостей финскую пластинку, на которой были записаны наиболее значительные финские прогрессивные культурные произведения. Дерущий уши ужасный шум заставил хозяев подозревать какую-то неисправность, но оказалось, что неисправность в действительности заключалась в исполнителях и что их игра и звучала как какофония. В живописи, как и в остальном, финны не уважали мастеров идеи и трудоемкого обучения технике. Каждая действительно революционная блестящая идея оказывалась достоянием публики. Это ужасало тех русских учащихся художественных училищ, которые стремились к мастерству через упорный труд и получали в сотоварищи по учебе финнов, не обладавших даже примитивнейшими навыками.
Эти финско-русские встречи, целью которых было искреннее стремление найти общий язык и понимание об этом мире, остались в прошлом уже поколение назад. Финны теперь отвергли Брежнева, а русские, со своей стороны, завели знакомство с постмодернистскими гуру. Никакой нивелировки, однако, пока не произошло. Финны по-прежнему не ценят культуру, а русские еще не перестали ее ценить. Пока еще между нашими народами в области культуры сказывается разновременность. Русские были спасены от «культурной революции» 1960-х гг. и можно полагать, что сохраненное ими наследие высокой культуры позволяет им судить современные культурные явления с позиций более серьезных, чем их западным коллегам.
Россия снова на распутье?
Многие не верили своим глазам, когда американский исследователь Александр Янов в 1978 г. опубликовал свою книгу «The Russian New Right». Едва ли кто слышал, что в Советском Союзе существовало националистическое, не коммунистическое политическое течение. Еще реже могли счесть такое заслуживающим внимания. Но Янов, который несколькими годами ранее эмигрировал из Советского Союза, знал ситуацию лучше. Позже, в 1987 г., когда о горбачевских реформах и их возможных результатах нельзя было сказать ничего определенного, Янов опубликовал новую книгу — «The Russian Challenge and the Year 2000». Обложку книги украшала икона, на которой голову образа Иисуса окружали вместо нимба снопы с герба Советского Союза и красная звезда. В тот период доверие к Янову несколько возросло, и когда Советский Союз затем рухнул, новые правые в России скоро были у всех на устах. Жириновского и новых нацистов боялись, предсказывали погромы. Казалось, что в России может повториться история Веймарской Германии.
Вышло, однако, по-другому. Осуществленная под руководством Ельцина либерализация привела, правда, к значительному хаосу и неслыханному ранее разворовыванию национальной собственности, но погромов, как и маршей голодных толп через границу на Запад, не произошло. Все смогли вздохнуть с облегчением. Россия теперь была демократичной страной, конституция которой гарантировала демократию, разделение властей, правовое государство и плюрализм, а также гражданские свободы и человеческие права. Теперь Янова можно было забыть.
Но после Ельцина прошло время. Теперь, к концу первого десятилетия 2000-х только очень небольшое число россиян считает труд Ельцина полезным для страны. Подавляющее большинство видит в нем прежде всего разрушителя. Напротив, Путин, с именем которого стали связывать после смерти Ельцина выздоровление России, был необычайно популярен. Медведев в идейном смысле следовал в его фарватере.
У популярности Путина имелись важные основания, и, прежде всего, следует упомянуть подъем рухнувшей экономики, который пришелся на период его президентства. Также выросший международный авторитет России был по душе большинству россиян, и многие верили, что Россия стала великой державой или, по крайней мере, скоро вновь станет таковой. Последним, но не менее важным фактором была для россиян прочность правительства. Говорят, что повсюду правительства делятся на хорошие и плохие, но в России — на сильные и слабые. На основании изучения общественного мнения и недавно осуществленного проекта «Имя России» можно говорить, что в значительной степени это правда. В российской истории особо высокий авторитет завоевали такие фигуры, как Иван Грозный или Ленин, которые безжалостно подавляли своих противников, оставив после себя едва ли что-то большее, чем дымящиеся руины.
Русские, однако, как кажется, привыкли к мысли, что центральная власть должна быть прочной и даже бесцеремонной. Только так можно достичь больших успехов, чем это было во времена Сталина. Напротив, демократия вызывает у русских смешанные чувства. Хотя ее плоды ценятся, к собственно демократическим органам и институтам не испытывают уважения, на них не полагаются. Осуществленное в 1990-х гг. разграбление национальной собственности записали на счет «демократов», и тень этого темного дела легла на понятие «демократ». Согласно исследованию Левада-центра, в 2008 г. 60% россиян считали, что демократия означает, прежде всего, высокий уровень жизни. Только 8% считали, что она предполагает плюрализм мнений и нахождение средств массовой информации вне государственного контроля.
То, что Путин сузил влияние демократических институтов и сосредоточил его в собственных руках, кажется, еще недавно не беспокоило огромное большинство народа России. Успех партий, позиционирующих себя как демократические, от выборов к выборам становился скромнее, и исследования показывали, что это не результат манипуляций.
Хотя русские верят в сильного лидера, это не означает, что они не ценят правовое государство и гражданские права. Однако их осуществление считается довольно нереалистичным, особенно в том, что касается свободы слова, большинство все же поддерживает некоторые ограничения. В сильном президенте видят также лучшую защиту осуществления прав и свобод.
Можно утверждать, что развитие пошло довольно целенаправленно в направлении утраты западными ценностями своего обаяния или их осуществление не считается возможным в России. Еще пятнадцать лет тому назад только 15% народа верило, что Россия должна идти своим собственным историческим путем, а свыше 70% считали лучшим западный путь развития. В конце первого десятилетия XXI в. ситуация была уже диаметрально противоположной. 76% поддерживало «собственный» путь развития, а из получивших образование — даже 80%. В дискуссии в авторитетном журнале «Социологические исследования» один из участников считал, что произошел исторический поворот: Россия теперь выздоровела от болезни либерализма и ориентируется на «левые» ценности. Это, правда, происходит в патерналистском духе, при неверии в демократию.
Александр Янов в своей вышеупомянутой книге о России создал образ централизованного государственного организма, развитие которого идет циклически — от реформ к контрреформам. Хотя в России не раз пытались вырваться из заколдованного круга этатизма и сблизиться с «европейской семьей», за периодом реформ снова следовал период контрреформ, а затем стагнация или диктатура. Очерчивая линии развития будущего Советского Союза, Янов два десятилетия тому назад обозначил 1985 г. как распутье, от которого вели два возможных пути развития: один — к «европейской семье», второй — к контрреформам. Если сегодня мы заполним диаграмму, то сможем констатировать, что первоначально развитие шло по первому пути, а затем по второму. У Янова предусматривалась еще возможность «необратимых реформ», но ее мы можем пока вычеркнуть из наших расчетов.