Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 18)

Как поэт Куусинен восхищался «торпедой» — смельчаком который бросался в бой, жертвуя всем и не думая о последствиях. Сам он, однако, был далек от своего идеала, ибо всегда старался выбрать наиболее безопасный путь.

Можно сказать, что, наряду с Маури Рюома и Инкери Лехтиненым, Куусинен является самым рьяным сталинистом в истории Финляндии, хотя он и сильно отличается от них.

Политическая карьера Куусинена создает впечатление о нем как о скользком оппортунисте, хотя нет причин сомневаться в его смелости. Проникнув тайно в Финляндию в 1919 г., он действительно подвергал себя большой опасности, хотя вынесенный ему смертный приговор вряд ли мог быть приведен в исполнение в то время. Поэтому еще сильнее бросается в глаза его постоянное и полное смирение перед партией.

Если бы линия Куусинена победила в Финляндии в 1930-х или 1940-х гг., то она породила бы сотни, а может, даже и тысячи подобных людей. После смерти Сталина такая трагедия произойти уже не могла. В 1970-х гг. «путь, указанный Отто Вилле Куусиненым», мог оказаться только фарсом.

ПОДОПЫТНЫЕ КРОЛИКИ

После гражданской войны весной 1918 г. из Финляндии в Советскую Россию бежали тысячи людей. Кроме руководителей восстания, среди них было довольно много рядовых участников и даже женщин. Общее число неизвестно, но можно предположить, что оно приближалось к десяти тысячам. Часть беженцев довольно быстро вернулась обратно, но большая часть осталась и пыталась по мере возможностей устроить свою жизнь в новых условиях.

Новые условия в принципе были идеальны: ведь в России власть теперь принадлежала рабочим, там удалась та революция, которая в Финляндии потерпела поражение.

Красные финны не очень хорошо понимали, что такое большевистская революция, но все-таки они знали, что она была социалистической. Довольно неопределенной была также и неудавшаяся финская революция, которую начинали с «демократических» преобразований, а в дальнейшем собирались осуществлять социалистические преобразования в условиях демократической диктатуры.

По сути дела, большевистская революция на практике была проявлением такой же неопределенной и шаткой прагматической политики, единственным и вполне последовательным принципом которой было сохранение диктатуры одной партии.

Мнения беженцев о большевизме, так же как и о восстании 1918 года, были противоречивыми. Среди них резко выделялся авангард, к которому относились те, чьи выводы были радикальными: О. В. Куусинен, Куллерво Маннер, Юрье Сирола, Лаури Летонмяки, Ээро Хаапалайнен и некоторые другие В 1918 г. они вступили в новую, созданную в Москве КПФ.

Выводы многих были, вероятно, такими же, как и у Куусинена, который даже в своей самокритике расценивал главную ошибку 1918 года как отсутствие жесткости. Большевизм же был течением, которое осмеливалось делать крайние выводы и осуществлять их на практике. Таким образом, и КПФ стала по своему характеру большевистской партией, линия русских товарищей была для них примером во всем, так же как и для всех других партий, входящих в основанный в 1919 г. Коминтерн.

Осенью 1918 г. красным показалось, что подвернулся случай отомстить. Когда Германия вышла из войны и деморализованные войска ушли с оккупированных территорий, в этот вакуум хлынули большевики. Так случилось в России, в Прибалтике и на Украине, так же хотели сделать и в Финляндии. Но в Финляндии ничего не получилось, хотя из-за границы усердно раздавали советы и даже обещали помощь. Вместо немцев на поддержку белой Финляндии, и без того прочно стоявшей на ногах, вскоре прибыл британский флот.

Стороной прошел и конфликт рубежа 1921–1922 гг., когда финские добровольцы помогали и руководили народным восстанием в Карелии. Лишь беженцы в Куолаярви (на территории Финляндии) весной 1922 г. организовали так называемый «Сальный мятеж». Когда затем и восстание 1923 г. в Германии потерпело неудачу, не оставалось ничего другого, как смириться с мыслью, что буржуазная Финляндия будет существовать еще долгие годы. К революции в Финляндии все же стремились, по крайней мере на словах, и финнов обучали именно для этого на так называемых курсах красных офицеров в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада, а также в Ленинской школе. Но от мечты, подобной мечте Эдварда Гюллинга о единой Скандинавской социалистической республике, в которую входили бы также Финляндия и Восточная Карелия, после 1923 г. пришлось отказаться до лучших времен. В результате героического периода военного коммунизма Советская Россия потерпела полную экономическую катастрофу, и ей пришлось искать для себя хоть какое-то место среди государств Европы. Ее целью всегда оставалась мировая революция, и никогда до горбачевской перестройки она не ставила как окончательную цель мирное сосуществование с другими государствами. Так называемое мирное сосуществование могло быть для Советского государства лишь одним из многих средств, когда между двумя общественными системами шла борьба не на жизнь, а на смерть. В годы нэпа (1921–1928) Советский Союз как государство никогда не был особенно агрессивен ни во внутренней, ни во внешней политике, но для этого была и веская причина, а именно та, что у него не было сил для более активной политики, хотя интерес и стремление были, о чем свидетельствуют хотя бы «Сальный мятеж» 1922 г. и попытка захвата Эстонии в 1924 г.

Форпостом финнов в соседней стране стала созданная в 1920 г. Карельская Трудовая коммуна. Как известно, она была создана после того, как на мирных переговорах в Тарту финны потребовали для Восточной Финляндии права на самоопределение. В 1920 г. в коммуне насчитывалось 143 000 жителей, из которых карелов было 59,8 %. Финнов можно было перечесть поштучно, их было 919 человек, или 0,6 %.

Когда мирный договор был заключен, коммуна, по мнению Олонецкого областного комитета, уже выполнила свою миссию, и ее можно было распустить. Однако финское руководство придерживалось иного мнения и победило в борьбе за власть. В 1923 г. коммуна была преобразована в Карельскую Автономную Социалистическую Республику и благодаря перенесению границ уже тогда получила большинство русского населения. В конце 1924 г. только 40,6 % населения автономной республики составляли карелы, количество же финнов было совсем незначительным — 0,5 %. Но это вовсе не препятствовало тому, чтобы переезжающие в республику финские эмигранты занимали прочное положение в правительстве республики. С начала 1920-х и вплоть до середины 1930-х гг. пост как партийного руководителя, так и «премьер-министра», то есть председателя Совета Народных Комиссаров, занимали финны. Последнюю неблагодарную должность занимал бывший доцент Хельсинкского университета Эдвард Гюллинг. В этот период многие другие высокие должности также принадлежали финнам.

Финских эмигрантов с самого начала согревала мысль о присоединении Восточной Карелии к красной Великой Финляндии, которая в свою очередь была бы частью более крупного мирового социалистического сообщества. Поэтому они очень естественно ввели в обращение финский язык в качестве «народного языка» республики. Это была старая идея, так как инициаторы национального пробуждения Беломорской Карелии еще на рубеже веков считали себя финнами. На финском языке без особых проблем можно было общаться в Беломорской Карелии, которая, правда, составляла лишь небольшую часть Восточной Карелии. Южнее ситуация была совсем иная Ливики и людики, не говоря уже о вепсах, не очень-то понимали финский язык, и с их точки зрения новый «народный язык» не облегчал им жизнь. Овладение приемлемым финским языком требовало больших усилий и душевных мук, поэтому оставался невыученным русский язык, который для простого народа был ненамного труднее, но зато намного полезнее, ведь на нем говорили во всей огромной Советской стране.

В 1920-х гг. в СССР в так называемых национальных областях проводилась политика выдвижения местного населения (коренизация). Ее основной идеей было усиление классовой борьбы в этих областях.

Согласно марксистскому мышлению, все прогрессивное рождается в борьбе, и в 1920-х гг. — когда официально социализм в СССР еще не был построен — следовало максимально развивать именно классовую борьбу. Поэтому в СССР придавали большое значение пропаганде идей Маркса и Ленина на всех языках, что в какой-то мере соответствовало тезису Лютера о поголовном изучении Библии. Таким образом, для многих народов была создана национальная литература и введено школьное обучение на родном языке. Для национальной политики СССР было, конечно, важно, чтобы классовая борьба осуществлялась внутри всех национальных групп так, чтобы не возникла ситуация, при которой новая власть рассматривалась бы на территориях малых народов как русский импорт и носила отпечаток чужеземности. Поэтому официальной политикой с начала 1920-х гг. стало выдвижение собственных руководящих национальных кадров, которые организовывали массы на классовую борьбу и строительство социализма. Сверху даже спускались нормы этой выдвиженческой политики, которые означали прямое предпочтение местного населения в ущерб русскому. В Восточной Карелии эта «местническая» политика официально называлась «карелизацией», но на практике она означала финнизацию. Поскольку финские товарищи оказались в среднем лучше образованными и организационно более закаленными, чем карелы, они удостаивались чести быть избранными на руководящие посты как представители коренного населения. Вскоре финны «в качестве коренного населения» стали большими партиями прибывать в Восточную Карелию, где до революции жили лишь отдельные финны.