Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 23)
— Ермил Тимофеевич… — кажется, мальчишка еще больше испугался…
Впрочем, ту же пришел в себя:
— Ермил Тимофеевич! Вот славно! Значит, домой… А они меня тут допрашивали!
— Допрашивали? — Копылов повернулся к врачам. — Да кто вам дал право?
— Позвольте, любезнейший! — ледяным тоном произнес Иван Павлович. — Установить анамнез, это наша прямая обязанность! И я попросил бы не мешать! Ребенок не покинет больницу, пока ему не будет оказана всеобъемлющая помощь! Или вы возражаете?
Копылов побагровел. Мелкие глазки его сверкнули, рука на кобуре дернулась…
— Помощь? Оказывайте! — справившись с собой, прошипел милицейский начальник. — Но в палате будет выставлен пост! Ваше дело — лечить. А вести допрос — наше! Вот мы и допросим.
Хмыкнув, Копылов выглянув дверь:
— Свиряков! Принимай пост под охрану.
— Есть, товарищ командир!
И что тут было сказать? И впрямь — допросы — дело милицейское.
— Перестраховывается Копылов, — одеваясь, хмуро бросил Березин. — Все опасается — кабы чего не вышло. Иван Палыч! Поехали ко мне обедать, а? А то ведь не успокоюсь.
— Обедать… — доктор покачал головой. — Да как-то, честно говоря, неудобно вас столь часто стеснять.
— Вы еще скажите- объедать! — рассмеялся Николай Иванович. — А нас сегодня щи. Правда, постные, но такие духовитые, что пальчики оближешь!
— Хорошо, поехали, — Иван Павлович, наконец, решился. — Но, уговор. По пути в кондитерскую заедем. А то с пустыми-то руками как-то… Есть ведь у вас кондитерская?
— Да е-есть!
Поймав извозчика, коллеги уселись в коляску.
— На Большую Петровскую, — бросил Березин. — Не знаешь ли, любезный, кондитерская Лехмина сейчас открыта?
— Дак она почитай кажный день открыта, — обернувшись, извозчик улыбнулся в бороду. — Лехмин-то — сектант! Духобор или этот… иван-нигилист какой-то…
— Нигилист? — ахнул Николай Иванович. — А-а! Евангелист, наверное?
— Дак я и говорю — нигилист. Н-но, милая! Н-но!
Подогнав лошадь, извозчик неспешно покатил по старой булыжной мостовой.
Секта! — сразу же ожгло доктора. Этот несчастный избитый мальчишка, Матвей… А что если он как раз из секты? Да и это самый… Ермил Тимофеевич, о котором упоминал Копылов… Кто он? Главный сектант-изувер? Тогда почему на свободе? И не только на свободе, но и почему-то пользуется определенным уважением… даже ос строну органов власти.
Господи… Да что тупить-то? Спросить у того же Березина…
— Ермил Тимофеевич? — Николай Иваныч неожиданно улыбнулся. — Уважаемый человек, глава коммуны толстовцев. Тимофеев его фамилия. Так коммунаров еще зовут — «тимофеевцы». В Сазонове у них три избы, ночлежный дом, мельница, мастерские…
— А электростанции у них нет?
— Не-е… чего нету, того нету!
— Говорите, Сазоново? — задумчиво протянул Иван Павлович.
— Ну, это окраина совсем…
— Откуда парнишку привезли?
— Ну… да, — покачав головой, Березин искоса глянул на приятеля. — Не, Иван Палыч, Тимофеев детей бить не будет. «Тимофеевцы» — люди мирные. Как это… Непротивление злу насилием!
— Ну, прям Махатма Ганди! — негромко засмеялся доктор.
— Кто-кто?
— Индийский такой… деятель… Типа нашего Толстого!
— А-а…
Проехав мимо рынка, извозчик свернул на широкую улицу с каменными двух- и трехэтажными особняками. Вдоль домов тянулась ухоженная тополиная аллея, видно было, что за ней — в отличие от многих заброшенных зданий — ухаживали, и не за страх, а за совесть.
— Приехали, господа… — остановив коляску, обернулся кучер. — Тьфу! Товарищи.
— Ты обожди нас, любезный, — Березин протянул гривенник.
— Николай Иваныч! Вы так и будете за меня платить? — выбравшись на мостовую, доктор укоризненно покачал головой. — Давайте-ка потом я расплачусь. А то несправедливо как-то выходит!
— Да полноте вам, — отмахнулся коллега. — Однако, идемте. Вон вывеска, видите?
«КОНДИТЕРСКАЯ» — сияли на синей вывеске большие золотистые буквы. И ниже было приписано мелким шрифтом:
Иван Павлович покачал головой. Кондитерско-евангелическая артель! Одна-ако…
Заведение располагалась на первом этаже, занимая большую залу. Красивая люстра под потолком, большие зеркальные витрины, круглые столики — что-то типа кафе? — по богатству антуража кондитерская ничем не уступала какому-нибудь «Елисеевскому» гастроному! Разве что ассортимент здесь был специфический: кремовые и вафельные торты, пирожные самых разных видов, даже морозильный лоток с мороженым, возле которого топились детишки.
— Мне крем-брюле и вот — молочное!
— Мне пломбир!
— А нам фруктовый лед!
— Фруктового нет, есть ягодный!
— Тогда ягодный!
— Две копейки!
Стоявшая за прилавком рыжая, с веснушками, девушка ловко орудовала большой раскладной ложкой:
— Вам сколько порций?
— На гривенник!
— На гривенник?
— Наташа, ты им в большую коробку положи, — из отела тортов выкрикнул невысокий брюнет лет сорока, с аккуратной шкиперской бородкой и усиками. — Да не стесняйся, клади побольше!
— В коробку? Так растает же, Иван Фомич!
— С такими-то ребятами? Не успеет! — мужчина засмеялся и весело подмигнул ребятишкам. — Верно я говорю?
— Верно, дядя Ваня! — хором отозвались детишки.
— Наташа… Сейчас, я подойду подмогну… Только обслужу вот… — Иван Фомич живенько повернулсяк новым посетителям. — Ах, Николай Иванович! Какие люди! Давненько не заходили. Неужто, потолстеть боитесь? Так от моих пирожных еще никто… Впрочем, понимаю — утомил. Так что для вас?
— А что Варвара Тимофеевна любит? — озадаченно обернулся доктор.
— Варвара Тимофеевна обожает картошку! — услыхав, заверил кондитерщик. — Только не жареную, а нашу… Пирожные!
— Я понимаю…
— Сколько вам завернуть?
— Дядя Ваня! — подбежали ребята. — А можно, мы тут, за столиками, мороженое съедим?
— Кушайте на здоровье! Наташенька, дай-ка им ложки… Прошу извинить! Так вам сколько?