Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 21)

Замятин поднял бровь, но кивнул:

— Конечно, голубчик. Спрашивайте.

Иван Павлович помедлил, подбирая слова. Березин замер рядом, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Простите за бестактность, — начал Иван Павлович. — Но я всё думаю о том, что мы нашли на том берегу, когда плавали, чтобы расспросить про Смирнова. Я имею ввиду кладбище. Могилу вашей дочери, Ольги. Егор был связан с этим как-то.

Замятин не изменился в лице. Только глаза его чуть прищурились, и на миг в них мелькнуло что-то — то ли боль, то ли настороженность.

— Да, — сказал он тихо. — Олина могила. А вы, я вижу, дотошный, Иван Павлович. Ну что ж, спрашивайте.

— Мы выяснили, что черные лилии приносил Егор Смирнов, — продолжал Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Столяр из Заречья, который потом умер. Скажите, Родион Алексеевич, почему именно он? Почему чёрные лилии? Откуда он вообще знал про вашу дочь?

Замятин вздохнул, опёрся на трость обеими руками. Видно было, что разговор этот ему тяжел, но он не уклонялся.

— Присядем, — сказал он, кивнув на стул в прихожей. — Ноги совсем не держат.

Он опустился на стул, жестом пригласил Петрова и Березина последовать его примеру. Те сели напротив, на лавку у стены.

— Егор Кузьмич приходил ко мне на приём, — начал Замятин, глядя куда-то в сторону. — Это было примерно месяц назад, ещё до смерти Аннушки, его жены. Жаловался на сердце, на одышку. Я его послушал, выписал лекарства. А потом… потом мы разговорились.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Он рассказывал про свою жизнь. Про Аннушку, про детей, про внуков. А я слушал и думал: вот человек, у которого всё есть — семья, дом, работа. А у меня… у меня только память. И могила дочери на том берегу, куда я уже почти не могу добраться из-за проклятой подагры. Узнал, что Егор на той стороне живет.

Замятин посмотрел на свои руки — узловатые, с распухшими суставами.

— Я и предложил ему. Сказал: «Егор Кузьмич, вы человек надёжный, я вижу. Помогите старику. Приглядывайте за могилкой моей Оленьки. Там на старом кладбище, в Заречье. Она там одна лежит, я уж двадцать лет один к ней хожу, а теперь сил нет».

— И он согласился? — спросил Иван Павлович.

— Согласился, — кивнул Замятин. — Добрый был человек, отзывчивый. Я ему платил немного, за труды. А он ещё и цветы носил — чёрные лилии.

— Это вы его просили именно эти цветы приносить?

Замятин усмехнулся — печально, чуть виновато.

— Это я сам виноват. Рассказал ему однажды, что Оленька при жизни очень любила чёрные лилии. Редкие, знаете ли, необычные. Она вообще странная была, моя девочка. Любила всё необычное — чёрные цветы, старые книги, закаты на Волге… Она такие лилии в учебнике видела. Понравились. Вот Егор и запомнил. Сам стал их приносить, без моей просьбы. Я когда узнал — растрогался даже. Добрый человек был, душевный.

Он замолчал, уставившись в пол. Тишина в прихожей стала почти осязаемой.

— А потом он умер, — тихо сказал Березин. — С улыбкой.

Замятин поднял на него глаза. В них стояли слёзы — старческие, прозрачные, но он не давал им упасть.

— Да, — сказал он просто. — И теперь я снова один. И Оленька моя там одна, на том берегу. И некому ей цветы носить.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Простите, господа, если расстроил вас своими воспоминаниями. Но вы спросили — я ответил. Не держите зла на старого дурака.

Иван Павлович тоже встал. Смотреть на этого сгорбленного, старого, потерявшего всех человека было невыносимо.

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он. — Извините, что потревожили.

— Ничего, ничего, — Замятин махнул рукой. — Приходите ещё. Всегда рад.

Они вышли на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, только где-то далеко мерцал одинокий фонарь. Березин молчал, и Иван Павлович чувствовал, что коллега сейчас в таком же смятении, как и он сам.

— Иван Павлович, — наконец выдавил Березин. — Он… он ведь не мог? Он же старый, больной, еле ходит. Как он мог через всю Волгу, на тот берег, чтобы убивать? Это же…

— Я знаю, — перебил его Петров. — Я тоже об этом думаю. Не складывается что-то у меня картина в голове.

Он посмотрел в тёмное небо, на котором не было ни звёзд, ни луны.

— Либо он невиновен, Николай Иванович. Либо он гениальный актёр. И тогда нам придётся очень трудно.

Они пошли в темноту, оставив за спиной дом Замятина с его тайнами, его болью и его чёрными лилиями.

Глава 11

Если не Замятин, тогда кто? Кто убивает людей, дарит им улыбку смерти… и, может быть, избавление? Моральное чудовище, чувствующее себя спасителем — самое худшее, что только можно представить.

Умывшись, Иван Павлович прошелся по комнате. Этот небольшой номер в гостинице «Коммерческое подворье» пришелся доктору по душе. Накрытый вышитой салфеткой комод, верно, заставший еще времена Александра Освободителя, высокая кровать с панцирной сеткой, умывальник в углу. На стене висела пожелтевшая литография с видом Крыма, тоже, вероятно времен Крымской войны. Стоявший на подоконнике горшок с геранью добавлял уюта. Все кругом выглядело опрятно и как-то по-домашнему мило.

Подойдя к окну, Иван Павлович глянул во двор, заросший поникшими кустами сирени. Утро выдалось солнечным, но прохладным. Дворник, шурша метлой, подметал опавшие листья, двое мужичков с топорами готовились колоть дрова, огромной кучей сваленных невдалеке от ворот.

Было воскресенье. В Петропавловском трехглавом соборе на главной городской площади звонили колокола, отзывавшихся малиновым перезвоном во всех прочих церквушках. Хорошо так звонили, благостно и, вместе с тем, красиво. Доктору даже на миг показалось, что эту мелодию он уже слышал… То ли у Эмерсона, то ли у «Металлики» что-то подобное было…

В коридоре, за дверью, вдруг послышались громкие голоса. В дверь постучали… Интересно, и кого же это принесло-то с утра пораньше? Тем более, в выходной день.

Иван Павлович молча откинул крючок.

— О! Говорю же — доктор встает рано.

На пороге возник Березин, за которым маячила щуплая фигура портье, впрочем, тут же и удалившегося.

Коллега выглядел весьма озабоченным. Пальто нараспашку, старинного покроя сюртук расстегнут, галстук повязан криво — видно, что человек куда-то спешил, торопился. Об этом же говорило и бледное, несколько растерянное, лицо.

— Иван Палыч! Слава Богу, не спите.

— А что случилось-то? — доктор почувствовал, как холодеет сердце. — Неужели… еще один?

— Тьфу ты… Нет, нет, слава Богу! — машинально перекрестился Березин. — Просто мальчишку привезли… С Сазонова, это окраина наша. Дуняша, медсестра прибежала — говорит, парень-то плох… Словно бы молнией его… А ведь похоже, знаете! Нет, право же, похоже. Я глянул, сделал укол… Думаю, вам покажу… Одна голова хорошо… У меня тут и извозчик… ждет.

— Понял, понял, Николай Иваныч, — Иван Павлович взял коллегу под локоть. — Это хорошо, что вы зашли… Сейчас оденусь — и едем.

Пролетка ходко покатила по мостовой. В облезлом золоте соборных куполов сияло солнце. Открывались лавки, уличные торговцы выкладывали на рядки свой нехитрый товар. За коляской увязался вдруг бродячий пес — черный и кудлатый — и долго бежал позади, лаял.

— От ведь привязался, аспид! — обернувшись, бородатый извозчик сурово погрозил собачине кнутом. — Ужо, отведаешь!

То ли угроза подействовала, то ли собаке надоело бежать, а только псинище, махнув хвостом, юркнул в ближайший переулок.

Пролетка свернула на набережную. С высокого волжского берега виднелась длинная деревянная лестница, уступами спускавшаяся к пристани. От реки тянуло осенним ходом, пахло соленой рыбой, дымом и дегтем. Утреннее октябрьское солнце золотило верхушки тополей.

Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что он уже привык к этому уютному городку, ныне оторванному от мира. Привык к широким торговым улицам, к двухэтажным купеческим особняками, пусть даже и наполовину пустым, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Что поделать… Революция, гражданская война… Но жизнь все же постепенно возвращалась!

Впереди показалось двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах — больница.

— Приехали, господа!

— Благодарю! На вот, любезный…

Протянув возчику двухгривенный, Березин выбрался из коляски. Следом за ним вылез и доктор.

Все то же, все, как везде… Длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Муж, правда, стало поменьше — осень.

— Ну, как Матвей? — подойдя к посту, осведомился Николай Иванович.

— Спит, — медсестра — ясноглазая шатеночка в белом халате поверх синего ситцевого платьица с явным облегчением улыбнулась.

Березин вдруг прищурился:

— Дуняша! А ты что это на вторую смену осталась?

— Так, Николай Иваныч! Сами же знаете — у Костюковой свадьба, а Нюра Нажорина в гостях… А мне не трудно, я ночью выспалась! — девчоночка неожиданно потупилась. — Да и деньги не лишние…

— Ну-ну, — шутливо погрозив пальцем, Николай Иванович покачал головою. — Ох, скушает нас с тобой профсоюз, Дуня! Прямо с костями.