Тим Волков – Старатель (страница 22)

Возвращение в лагерь было похоже на триумфальное шествие. Сначала — недоверчивое молчание, вытаращенные глаза. Потом, когда до всех дошло, что кошмар, висевший над нами все эти дни, окончательно развеян, лагерь взорвался ликующими криками. Даже вечно хмурый Степан развеселился.

— Зверя пришибли! — закричал Гришка. — Теперь уж точно никто не помешает!

— Опасности нет.

Эти слова, произнесённые мной, стали для всех сигналом. Камень страха, давивший на шею, свалился. И на следующий же день работа закипела с удвоенной, нет, с утроенной силой. Застучали молотки — мы окончательно довели до ума второй шлюз и принялись за добычу.

Лопаты летали в руках старателей, словно сами по себе. Золото, которое мыли, теперь казалось не просто заработком, а заслуженной наградой за пережитую осаду. Смех, шутки, деловые переклички — лагерь ожил, и в этой суете и надежде было что-то прекрасное и хрупкое.

Однако в этой всеобщей эйфории двое — я и Кондратий — оставались островком молчаливой тревоги. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом мы, не сговариваясь, брали ружья и уходили. Недалеко. Просто обойти периметр. Осмотреть опушки, проверить песчаные отмели у реки.

Первые два дня следов не было. Ничего. Чаща стояла стеной, безмолвная и, казалось, безразличная. Я начал понемногу сомневаться. Может, и правда, испугались? Увидели, как мы справились со зверем, и решили не связываться? Может, эти «глаза в ночи» и впрямь были просто игрой больного воображения? А может, и вовсе ушли прочь из этих мест, увидев что оно уже занято.

— Слишком тихо, — как-то утром хрипло проронил Кондратий, вглядываясь в узкую, заросшую папоротником лощину за нашим частоколом.

— Может, ушли, — предположил я, больше чтобы убедить себя.

Горбун лишь покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной чащи.

— Ждут, когда потеряем бдительность, — озвучил мои мысли он.

На третий день мы нашли. На старой звериной тропе, ведущей к горам. Окурок. Самокрутка, аккуратно потушенная. Кондратий поднял ее, понюхал, размял в пальцах.

— Не наш табак, — заключил он. — Крепкий. Дорогой. И следы зубов… ровные. Не старательские. Все на месте. У нашего то брата редкость такое!

Значит не ушли. Сменили тактику. Открытого наблюдения больше не было. По всем следам было видно, что старались скрыть свое присутствие — и следы в грязи прикрыли травой, и держались на почтительном расстоянии.

Мы с Кондратием молча возвращались в лагерь, к гомону и стуку работы. Я смотрел на своих людей, с таким рвением орудующих лотками и лопатами, на их спокойные, уверенные лица. Они радовались жизни, веря, что самое страшное позади.

А я знал, что самое страшное, возможно, еще впереди.

Работа кипела. Солнце палило нещадно, но никто не жаловался. Свист промываемого песка, скрип тачек, мерный стук кайла — эти звуки сливались в приятную симфонию труда. Я как раз обсуждал со Степаном план укрепления одного из растяжек шлюза, когда с другого конца промывочной линии раздался резкий, срывающийся крик.

— Дай сюда, я ж его первый заметил!

— Отстань, Грива, руки прочь! Я его поднял!

Голоса были не просто возбуждёнными — в них звенела та самая, первобытная жадность, которую я так боялся разбудить. Все повернулись на шум. Я же сразу бросился туда, чувствуя, что затевается что-то нехорошее. Не сейчас. Только не сейчас.

Грива и Завьялко, два обычно спокойных работяги, стояли друг напротив друга, как два взъерошенных петуха. Лица багровые, кулаки сжаты. Между ними, на мокром от воды краю лотка, лежал самородок. Не крошечная чешуйка, а солидный, с косточку спелой сливы, комок почти чистого золота, тускло блестящий на солнце. Он стоил, вероятно, месячного, если не больше, заработка каждого из них.

— Я говорю, я лотком ворочал, а он — хвать! — выкрикнул Грива, его глаза горели обидой и злостью.

— Врёшь всё! Он в песке лежал, я его и поднял! — рявкнул Завьялко, делая выпад, чтобы схватить золотину.

— Да я тебя!

— А ну прочь! Как со старшим говоришь, зелень⁈

Они уже готовы были схватиться, как я вклинился между ними, оттолкнув обоих.

— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив их замереть. — Руки убрать. Что здесь происходит? Драться из-за каждого камешка собрались?

— Барин, он… — начал Завьялко.

— Он ворует! — перебил Грива.

Вокруг уже столпились остальные. Подошел и Степан, явно не довольный тем, что его люди затеяли такое.

— Это не я ворую, это ты воруешь!

— Да я тебя…

— Молчать! — отрезал я. — Грива, давай по порядку. Что случилось?

— Да вот, золото нашли, — немного растерявшись, просто ответил тот, кивнув на самородок.

— И? Решили его себе забрать?

— Просто… — начал Грива и осекся.

— Просто — что? — с нажимом спросил я, но тот промолчал.

Все стало понятно. Парни нашли самородок и жадно взыграла в крови. Захотели присвоить.

— Я промывал! Он выкатился! — с жаром выпалил Грива, пытаясь себя хоть как-то оправдать.

— Завьялко, — я повернулся к нему. — Ты что делал?

— Я породу подвозил, барин. Увидел, он в отвале блеснул, в песке. Поднял.

Я посмотрел на самородок, потом на них обоих. Правда, скорее всего, была где-то посередине. Самородок мог выпасть из лотка Гривы, когда он переворачивал его, и Завьялко, подвозивший тачку, заметил его первым. Установить, кто был «правее», было невозможно.

Но суть была не в этом. Суть была в другом.

Я медленно поднял самородок. Он был тяжелым, холодным.

— Так, — сказал я, и в наступившей тишине было слышно лишь журчание воды. — Слушайте все. Этот кусок золота принадлежит артели. Он добыт общим трудом. Ни тобой, Грива, ни тобой, Завьялко. Всеми нами. И не важно кто где был. Мы все делаем одно дело.

Я положил самородок в небольшую замшевую сумку, висевшую у меня на поясе — «общак», куда мы складывали всю дневную добычу перед вечерним пересчетом.

— Значит, он идёт в общий котёл, — объявил я. — И будет поделён в конце месяца, как и всё остальное. По установленной доле.

— Это нечестно! — вырвалось у Гривы.

— Нечестно? — перекрыл я их, и в голосе моём зазвенела сталь. — Это по справедливости. Потому что иначе завтра вы начнете друг друга резать из-за каждой блёстки. А послезавтра кто-нибудь решит, что его рука имеет право на всё золото в тачке соседа. Мы здесь — артель. Мы работаем вместе. И богатеем — тоже вместе. Кто с этим не согласен — вот дорога. Можете идти искать свои самородки в одиночку. Посмотрим, как долго вы проживёте в тайге с полной сумкой золота.

Я окинул взглядом всех собравшихся. Некоторые, особенно те, у кого в глазах читалась жадность, потупились. Степан мотнул головой в знак согласия.

— Всё понятно? — спросил я, глядя на Гриву и Завьялко.

Те, всё ещё хмурые, нехотя кивнули.

— Тогда работаем дальше. И чтоб я больше такого не видел.

Конфликт был потушен. Но осадок остался.

К вечеру Степан наказал обоих — выпорол как шкодливых учеников так, что сидеть они потом не могли еще неделю.

На следующий день, ближе к обеду, Эвенк Ваня подошел ко мне с необычно торжественным видом. В глазах — загадочный блеск.

— Ты чего задумал? — спросил я.

Эвенк лишь хитро улыбнулся.

— Пошли, — кивнул он мне.

— Куда?

— Там узнаешь.

Он отвел меня к кострищу, вокруг которого уже собрались остальные члены артели.

— Вот! — сказал Степан и протянул мне аккуратно свернутую и вычищенную шкура тигра. Рыже-черные полосы сливались в причудливый, грозный узор, а сама шкура была тяжелой и плотной, пахнущей дымом и дубильными кореньями. — Подарок!

— Бери, барин, — сказал эвенк. Его обычно хмурое лицо было серьезным, почти благоговейным. — Ты хозяина тайги победил. По нашему обычаю, сила его теперь твоя. Его зоркость, его ярость, его власть над лесом. Носить шкуру — значит говорить духам, что ты принял эту силу. Они будут знать и уважать.

— Ванька предложил, его идея, — сказал Степан. — Он же и выделкой занимался.