Тим Волков – Санитарный поезд (страница 56)

Остался второй. Пилот оказался не дурак. Не снижаясь, не приближаясь, аэроплан резко взял вверх, развернулся, и — ушёл. Без бомб, без прощального залпа, без вызова. Только след — тонкая, рваная полоса дыма в холодном небе. И тишина.

Глушаков опустил голову.

— Ушёл. Умный. Или трусливый. У-у, сволочь! — он погрозил кулаком в небо.

Покидать турель не хотелось — казалось, только она может гарантировать безопасность, даже не смотря на то, что патронов уже не оставалось. Но нужно было проверить всех.

— Темнеет, — произнес Иван Павлович, оглядываясь.

Степь лежала недвижно, как огромное белое полотно, по которому проехались сажей и кровью. Солнце уже скрылось за горизонт, и небо над санитарным поездом начало густеть — тёмно-синее, почти черное. Начало подмораживать. Воздух стал колким.

Сидоренко закутался в шинель плотней.

— Обход. Все вагоны. Пошли, — коротко бросил Глушаков.

Первый вагон — перевёрнутый, лежал на боку, обломки дерева, бинтов и одеял были разбросаны по снегу. Из-под досок слышался хрип. Они вытащили машиниста. Перевязали. Укрыли.

Дальше — операционный. Ему повезло меньше всего — видимо бомба сработала именно под ним. Но к счастью больных там не было.

— Груда металла, — с грустью вздохнул Глушаков.

Перевязочный (он же и аптечный) и изолятор пострадали меньше. Удалось вытащить из-под обломков йод, спирт, бинты, две упаковки морфия.

— Надеюсь, этого хвати… — прошептал Иван Павлович.

Принялись вытаскивать раненных. Если бы не недавний ремонт в депо, то ущерба было бы больше. А так укрепили вагоны стальными продольными лентами, которые и взяли на себя весь удар.

Впрочем, трагедии избежать все же не удалось. В перевязочном извлекли два тела. Смерть прошлась по поезду, не разбирая ни чинов, ни имен.

Штабной вагон пострадал меньше всего. Только повело немного дверь. Решили на ночь разместить там всех живых и раненных. Притащили из ближайших вагонов всё, что могло согреть — бушлаты, шинели, одеяла, мешки.

— Переждем пока здесь, — буркнул Глушаков, проталкивая ящик с бинтами под нары.

Потом нащупал карманную флягу, открутил — спирт. Передал Ивану Павловичу. Тот выпил глоток, закрыл глаза. Благодарно кивнул.

— Саша, хлебни.

Сидоренко не отказался.

Зажгли керосиновую лампу — стекло треснуло, но пламя держалось. Затопили печь сильней. Тепло пошло по стенам. В углу застонал Никешин — ему прострелило ногу шальной пулей. Иван Павлович уже стоял возле него, делая перевязку.

— Трофим Васильевич, — к Глушакову подошла Женя и совсем тихо спросила: — А если они вернуться ночью? Аэропланы эти. Мы же все в одном вагоне — только бомбу скинь и нет нас.

— Так, Евгения Марковна, оставить панику! Если они вернутся ночью… я услышу. Уж я стрелок будь здоров!

— А патронов хватит? — спросила Женя.

— Патронов… на них хватит, — соврал тот, хотя патронов уже и не оставалось. — Пока — спим по очереди. Я дежурю первым. Потом поменяемся. А утром… что-нибудь придумаем, как отсюда будем выбираться. А может и помощь уже сама приедет. Переждать только нужно.

Глушаков замолчал и тут же за окном что-то протяжно завыло и в тишине вагона было непонятно — ветер ли это, или вновь шуметь винты аэроплана, возвращающегося на вторую атаку?

Глава 22

Вой. Жуткий, противный. Где-то Иван Палыч его уже слышал… Ну да — в лесу, недалеко от Зарного. Когда сломался мотоциклет, и на пару с Гробовским пришлось отстреливаться от стаи голодных волков!

Глянув в окно, доктор заметил хищные тени и горящие злобой глаза…

— Волки!

— Волки? — прикорнувшая рядом Женечка вздрогнула и перекрестилась. — Господи… Этого еще не хватало!

— Ну, сюда-то они не войдут, — погладив перевязанную руку, усмехнулся Сидоренко. — А вот нам бы на улицу надо!

— До ветру? — Глушаков дернул шеей. Женечка конфузливо прикрыла веки.

— Да до ветру — у нас, слава Богу, две уборные! — хохотнул комендант. — Народу, правда, полно… Но, коли надо — установим очередь. А утром можно и… Евгения, закрой уши…

Девушка отмахнулась:

— Да ладно вам!

Кроме нее, здесь же, в тесном отсеке, разместились еще две сестры милосердия — подружки, Пелагея Демидовна и Серафима Петровна. Обеих уже сморил тяжелый сон.

— И все же выйти нужно, — помолчав, продолжал Александр Иванович. — Уголька в тендере взять… Здесь-то маловато уже осталось — замерзнем.

— Но… там же волки! — ахнула Евгения. — Там же… Это же… это же опасно же!

— Не опаснее немцев, — хохотнув, Сидоренко вытащи из кобуры револьвер. — А волков мы отпугнем! Мы нынче сами, как волки — неприкаянные. Надо бы кого поздоровее… Возьмем бельевые мешки — трех до утра за глаза хватит. А утром волки уйдут, думаю… А нет, так пристрелим!

— Уголь? — Глушаков потер руки. — Это хорошо. Да, опасно, но…

— Я пойду, — встрепенулся Иван Палыч. — С волками общался, приходилось… И не только с двуногими!

— Сейчас санитаров позовем, фельдшеров… — сунув наган в кобуру, комендант поднялся на ноги. — Думаю, человек пять хватит. Трое — с мешками, и двое — с наганами.

— Больше надо, — возразил доктор. — Человек десять. А то пятнадцать. И чтоб с гомоном, с фонарями…

— А и правда! — Александр Иванович рассмеялся. — Всех волков распугаем. Молодец, Иван!

Иван Палыч, конечно, был молодец. Но и волки оказались не из пугливых! Или просто слишком голодные.

Едва прапорщик отворил дверь, как здоровенная зверюга тут же и прыгнула. Казалось, у самой шеи коменданта клацнули зубы. Прогремел выстрел. Послышался визг, и серая туша тяжело шмякнулась в снег.

Вожака, верно, подбили. Однако, стая, похоже, не собиралась уходить.

— Фонари! — сделав еще пару выстрелов, Сидоренко спрыгнул вниз. — В глаза светить гадам!

Следом выпрыгнул доктор, сразу за ним — санитары Терещенко и Левкин, и с дюжину выздоравливающих солдат — для антуража!

Гомон. Хохот. Табачный дым. Еще выстрел. Визг. Даже кураж поймали — два аэроплана победили, а тут каких-то волков боимся!

И стая побежала. Пусть недалеко, но ушла, затаилась. Лишь жадно блестели глаза за кустами.

Паровоз разворотило изрядно, да и уголь в тендере подзамерз. Хорошо, нашлись лопата и лом. Долбили с удовольствием — грелись зарядкой.

Буржуйку в штабном вагоне растопили на совесть. Жарко стало, хоть раздевайся совсем! Все повеселели, тем более, Глушаков велел раздать тушенку. Тут проснулись и спящие.

Улыбались и Иван Палыч, и Сидоренко. Лишь Глушаков все сидел хмурый, видать, душа болела за разбитый поезд. Завьялов тоже веселым не выглядел… ну, с эти понятно…

— Да что вы переживаете, Трофим Васильевич! — не выдержал доктор. — Что на нашем вагоне написано, видели? Правильно — «Санитарный поезд имени императрицы Александры Федоровы»! Ну, паровоз — да. Еще пара вагонов — безвозвратно… Но остальные-то вполне можно подлатать. Тем более — все документы целы! А значит, и поезд цел. Функционирует! Паровоз да четыре вагона — что, не сыщутся?

— Трофим Василич, Иван дело говорит! — Сидоренко хлопнул в ладоши. — Поезд наш был… и будет! Никто не сломит его волю. А у него, что у живого, есть своя воля. Железная. Паровозная. Будет жить наш поезд!

— Коли ероплан немецкий не прилетит! — опасливо хмыкнул Завьялов.

Вот же душнила! Впрочем, чего еще от него ждать?

Александр Иванович махнул рукой:

— Да не прилетят они ночью. Ночью только поезда ходят.

Поезда…

Вот именно — поезда!

— Поезда! — пугая всех, резко выкрикнул доктор. — Представьте, сейчас, в ночи — поезд! Мчится прямо на нас! И… и что будет?

— Крушение будет, вот что! — начмед дернулся. — Рельсы-то взорваны. Да еще мы тут… Что тот ледовый торос, когда мы в степи встали. Вот же! Надо срочно выставить посты! С обеих сторон.