Тим Волков – Санитарный поезд (страница 55)
Эмоции его были понятны.
— Как будто человека родного убили… Мы ж с ним через ад прошли… — пробормотал он. — А он мне теперь вот так… в развалинах…
Он не плакал — глаза были сухие, только подбородок дрожал: будто всадник взирал на умирающего коня — и не спасешь, и не унять боли.
— Трофим, — мягко произнес Сидоренко. — Ты не переживай, подлатаем состав. Ничего, еще поездим. И не в таких заварушках бывали.
Тот лишь покачал головой.
Ивану Павловичу тоже стало горько на душе. В санитарном поезде ездил он не долго, но сроднился с ним.
— Надо бы телеграфировать… — произнес Сидоренко.
Глушаков скривился, словно съел горькую пилюлю. Сказал:
— Телеграф в труху, проверил уже. На него тумба упала, когда трясло. Не сможем пока сообщить об аварии.
Вот так новости…
Никто не решался спросить что делать дальше — так и стояли, смотря на поезд.
Внезапно из темноты донёсся звук — далёкий, нарастающий гул, низкий, неприятный. Оглянулись. В сумраке сложно было разглядеть хоть что-то, но в небе виднелось пара черных точек — птицы?
Глушаков достал из кармана бинокль — совсем крохотный, почти театральный, — присмотрелся.
— Ну? Что там, Васильич? — спросил Сидоренко.
— Аэропланы! — радостно крикнул Глушаков.
И чуть тише и уже не так радостно добавил:
— Наши или нет?
Повисла долгая неприятная пауза. Все принялись пристально следить за точками в небе. Но разглядеть конечно же ничего было невозможно. Оставалось только слушать этот странный гул.
Звук был необычный, но знакомый — уже довелось его недавно слышать. Глухой, едва различимый, будто кто-то вдалеке бьет палками по нерастаявшему льду. Потом — нарастающий гул, дробный, сухой.
Над серым горизонтом, из-за лоскута тяжёлых облаков, выплыли два тёмных силуэта.
Аэропланы.
Они шли низко, тяжело, чуть покачиваясь, лениво. Ну как есть коршуны. Размашистые крылья, обтянутые парусиной, блестели в просветах неба, а с боков поблёскивали круглые эмблемы — слишком далеко, чтобы разглядеть, но в сердце уже зародился холод. Не наши. Не так идут наши.
Моторы работали на полную мощь, и с каждым мгновением гул становился плотнее. Один из аэропланов лёг в сторону, потом выровнялся — манёвр, разведка, прицел? Второй шёл прямо, как стрела, не отклоняясь — с явным умыслом.
Кто-то крикнул прямо из окна вагона:
— В воздухе пара! Вражьи, кажись!
— Это все Кобрин! — воскликнула Женя. — Это из-за него, да?
— Да причем тут он? — с легким раздражением ответил Глушаков. — Засада была. Ждали нас. Фронт слишком близко. Вот и попали.
Аэропланы были все ближе — чёрные железные птицы войны.
Когда затрещала первая очередь, Глушаков, Сидоренко и Иван Палыч уже были у турелей — домчали туда за одно мгновение. Начмед — на оружии, комендант — на патронах, доктор — на прожекторе. Когда опасность близко уже не важно кто доктор, кто комендант, кто начмед. Все — защитники. И если не сработать слажено, то…
— Не дай ему подойти ближе! — крикнул Сидоренко, схватившись за ленту и заряжая оружие.
Один из аэропланов пошёл в пике, второй зашёл с тыла, описывая дугу. Знали — поезд уже не тронется.
— Иван Павлович, свети!
Мощные лучи прожекторов рванулись в небо, выхватывая из зимней хмари зловещие силуэты. Один аэроплан прошёл сбоку, и в тот же миг платформа задрожала от длинной очереди. Пули впились в песчаные мешки, одна разбила фару, другая прошила боковую стойку.
— Черт бы тебя побрал! — выругался Глушаков. — Ну я тебя!..
И открыл огонь — длинная очередь прочертила воздух. Металл пулемёта задрожал от жара и ярости. Один из аэропланов качнулся, но не ушёл — только развернулся шире. Теперь оба шли с разных сторон.
— Не давать им сверху зайти! — прокричал Сидоренко.
— Знаю! — отмахнулся Глушаков, переводя ствол.
Атака была выверенной. Сбоку — залп из бортового пулемёта, сверху — сброшена бомба, с коротким, пронзительным свистом. Снаряд ударил между вагонами, подняв фонтан земли и снега. Рвануло. Один из санитарных вагонов подбросило, крыша сложилась, как картон. Платформа зашаталась.
— Чтоб тебя!
Глушаков дал еще очередь, слишком длинную — был весь на эмоциях. Турель закашлялась, заглохла.
— Перегрелся?
— Засрался, зараза! — выругался штабс-капитан, отпихивая перекалившийся ствол.
— Нет, просто ленту зажевало, — прохрипел Сидоренко, — вытащи патрон. Держи свет!
Глушаков всадил нож в патронник, рванул, хрустнуло. Пуля вылетела с металлическим лязгом.
— Пошёл ты… гильзой в задницу, — прошипел он, словно патрон был живой и вернул затвор. — Работает!
Почти в тот же миг воздух над платформой разрезал дикий вой — один из аэропланов снова заходил, низко, слишком низко, прямо на них. Силуэт огромный, как кит. Впрочем, киты не нападают на людей. А вот акулы… Да, настоящая акула — вон и нос острый, и бока вздутые, и даже плавники имеются.
— Держи! Давай по скотине! — рявкнул Сидоренко.
Глушаков с ходу дал короткую очередь — след из пуль взмыл в небо, прочертив дугу прямо в брюхо летящего врага. Пилот резко дёрнул рычаг — аэроплан пошёл в сторону, заколебался, но не ушёл. Напротив — второй!
— Двоим не уйти! — зарычал Сидоренко. — Иван, свети! Свети ему прямо в кабину — слепи, гадов!
Ствол заходил ходуном, лента прожёвывалась с хрустом. Пули догнали второй аэроплан — по фюзеляжу прошёл удар, сыпануло обломками обшивки. Но тот в ответ сбросил бомбу.
— Прыгай! — крикнул Глушаков и с силой рванул Сидоренко за шиворот.
Бомба ударила в землю рядом с платформой — не прямое попадание, но взрывной волной их обоих швырнуло вниз, под защиту мешков. Всё затряслось, воздух оглушил.
— Живой⁈ — кашляя, выкрикнул Сидоренко.
— Живой, — ответил Глушаков. — А где Иван Павлович?
— Тут я… — тяжело произнес доктор, поднимаясь из сугроба. — Ударной волной как пушинку сдуло!
Вновь забрались на платформу и продолжили бой.
Аэропланы тоже уже изрядно были потрепаны сражением. Один из них сделал последний круг над израненным поездом, словно выискивая уязвимое место. Дымилось его правое крыло, подламывалась опора шасси. И всё равно противник держался, не желая уступить.
Глушаков, весь в копоти, навёл оружие снова.
— Давай… ну же… ещё раз, сволочь…
Сидоренко подал последнюю ленту, а Иван Павлович выхватил пучком света цель.
— По крыльям бей. Там слабее.
Пулемёт затрещал — глухо, натужно, из последних сил. Пули взвизгнули в небе, и одна — одна единственная — угодила точно под кабину. В тот же миг что-то в аэроплане хрустнуло, из него вырвался язык пламени.
— Попал! Так ему! — закричал Сидоренко. — Горит, гад такой!
Пламя облизало фюзеляж, пошло по обтяжке. Аэроплан ещё несколько секунд держался в воздухе, чуть дрожа, как зверь на последнем дыхании — а затем взорвался.
В небе вспыхнул огненный цветок. Полетели клочья парусины, куски крыла, обломки — всё это посыпалось на белое поле. Короткое эхо раскатилось по равнине и все замерло.