Тим Волков – Санитарный поезд (страница 49)

— Что это там у вас, Сверчок? Гармошка Кобрина?

Иван Палыч успел спрятать «Leica» за спиной, но как выкрутиться сейчас из возникшей ситуации не представлял ни малейшего понятия. Нельзя допустить, чтобы Завьялов, что уже ходил в друзьях Кобрина, рассказал ему о случившемся. Тогда все будет пустое. Кобрин уйдет на дно и достать его уже будет невозможно.

Спас Сверчок.

— Да я, Степан Григорьич, вот, починить хотел! У поручика меха отходят на инструменте, жаловался он, — выпалил он. — Думал, подлатаю, песню спеть к утру, «Комаринскую»! Да не успел, — Сверчок выдавил улыбку, потирая веснушки. — А Иван Палыч вот вошел, увидел… Сказал, что чужое я взял.

Сверчок зыркнул на доктора и незаметно подмигнул. Иван Палыч, вдруг все поняв, театрально стиснул зубы, бросил на санитара суровый взгляд и рявкнул:

— Вот именно! Фёдор Прокофьич, кто ж тебя просил чужое брать без спросу? Совсем стыд потерял? — Он шагнул ближе, загораживая Сверчка от Завьялова. — Прости, Степан Григорьич, не уследил за ним. Вернём гармошку, как было.

Завьялов, затянувшись, выпустил дым в лицо доктору и хмыкнул:

— Песню, значит, спеть? Ну-ну, Сверчок, ты прям запевала. А ты, Иван Павлович, за своими санитарами следи лучше, а то они у Кобрина и «Парабеллум» починить решат. — Его взгляд скользнул по гармошке, затем по лицу Ивана Палыча. — Мой пациент, мой друг. Не лезьте к нему, ясно? Ишь, гармонисты нашлись.

«Друг, — подумал доктор. — Знал бы ты, кто твой друг — первым от него открестишься».

— Сверчок, верни инструмент на место.

Санитар поспешно утащил гармонь. Завьялов проследил за ним, удовлетворенно кивнул, пошел вперевалочку прочь.

Как только он скрылся в проходе, Сверчок облегченно выдохнул.

— Чёрт, Иван Палыч, чуть не попались! Хорошо я выкрутился, а? — Он ухмыльнулся, но голос дрожал.

— Выше всяких похвал, — кивнул доктор. И достал из-за спины фотоаппарат. — Теперь только нужно обратно это спрятать. Впрочем, не сейчас. Пойду к Глушакову, так сказать с имеющимися уликами. А ты тут пока поблизости будь. Штуку эту нужно будет еще обратно положить.

В последнее время штабс-капитан Глушаков ночевал в штабном вагоне — дел было невпроворот и он часто засиживался за бумагами допоздна. Вот и сейчас он был там. Растянувшись на раскладушке, спал. Под рукой на шкафчике — какие-то акты и карточки. Даже во сне Трофим Васильевич бубнил про какие-то сверки и незаполненные бланки.

Иван Палыч, прикрыв за собой дверь, шагнул к раскладушке. Будить начмеда не хотелось, — устал человек, на износ работает — но выбора иного не было.

— Трофим Васильевич!

Сон Глушакова был чуток и начмед тут же открыл глаза.

— Иван Павлович? Что-то случилось? Вид у тебя, будто покойника увидел.

Доктор присел на скрипнувший стул.

— Трофим Васильич, беда. Выслушайте. Кобрин, поручик из лазарета, помните его? Так вот, есть подозрения, и не без основательные, что он — шпион. Немецкий. Мы со Сверчком в его гармошке фотоаппарат нашли. «Leica», компактный, с киноплёнкой. Для съёмок тайных — станции, мосты, эшелоны. Вот, смотрите.

Он протянул устройство. Глушаков внимательно его оглядел.

— Фотоаппарат? Шпионский? Вот это вот маленькая штука? Ты серьёзно, Петров? — Он кашлянул, потирая висок. — Это ж… как такое возможно?

Иван Палыч рассказал все — и про шрам, и про одинаковые ранения у солдат, с которыми поступил Кобрин, и про вещмешок, и про гармонь. Глушаков слушал внимательно и молча, только хмурился с каждым мгновением все сильней и сильней.

— Чёрт… — выдохнул он, когда рассказ был окончен. — Это ж… прямо под носом у нас.

— Может, Трофим Васильич, сдать его на ближайшей станции жандармам?

Глушаков, покачав головой, встал и подошёл к окну, где сугробы мелькали в темноте. Его голос стал тяжёлым:

— Не выйдет, Иван Палыч. Пока не выйдет. Следующая остановка — только через два дня. Приказ пришёл: пропустить крупные военные составы и бронепоезда по основной линии. Все санитарные поезда идут с задержкой, еле ползём. Кобрин за это время все улики уничтожит — плёнку спалит, гармошку выкинет. А то и нас с тобой… — Он замолчал, глядя на доктора. — Сам понимаешь, с «Парабеллумом» он опасен. Да и спрыгнуть в любой момент может с поезда.

— Что тогда делать, Трофим Васильич? Смотреть, как он по вагонам шарит?

— Не смотреть, Иван Палыч, а следить. Каждое движение его. Но без шума. Конечно, охота ему прямо сейчас руки скрутить да как следует намять бока. Но он военный, поручик. Еще и на язык подкованный. Он тут такую песню споет военной прокуратуре, что мы сами под суд вместо него пойдем. За самоуправство. Видал сколько у него друзей по поезду? И ведь многие даже с санитарного поезда не в нашу правду поверят, а в его. К каждому подход нашел. Признаться, я и сам поддался его влиянию. Любезный такой, учтивый. Зараза! Так что — следим. Выждать два дня нужно, а уж там…

Он сжал кулаки, демонстрируя что сделает со шпионом. Иван Павлович на это лишь пожал плечами — имелись сильные сомнения, что Кобрина получится просто так словить.

Утро началось неспокойно.

— Книга пропала!

У своей кровати стоял фельдшер Никешин и растеряно разводил руками.

— Была, а теперь нет, — произнес он, кивая на тумбочку.

— Антон, какая книга? — спросила Евгения.

— «Бесы» мои, Достоевского! Я точно на тумбочку клал, перед сном читал! А теперь ее тут нет. Кто-то украл, господа, украл!

Нехорошие слова привлекли зевак, на шум начали стягиваться люди. Разбуженные криком, зашевелились на койках раненные.

— Антон, может, завалялась где? Под койку загляни, — попыталась успокоить фельдшера Женя. — Трясло ночью, вот и упала. Я сама сегодня заколку искала, а она укатилась под кровать.

Никешин фыркнул, но заглянул.

— Нет там ничего! Украли!

В вагон вошёл комендант Сидоренко. За ним — Глушаков. Заглянул и Иван Павлович, привлеченный столпотворением.

— Что за шум, Антон? — спросил Сидоренко, оглядывая собравшихся.

Никешин, покраснев, повернулся к нему.

— Трофим Васильич! Книгу украли, «Бесы»! Я за неё в Резекне три рубля отдал!

Глушаков, потирая усы, бросил взгляд на Ивана Палыча, стоявшего в стороне. Доктор молчал, но его глаза метались к койке Кобрина, где поручик, уже проснувшись, сидел с привычной улыбкой, поправляя рыжие усы.

— Уверен, что украли? — спросил Сидоренко.

— Уверен, — выдохнул Никешин.

— Ну дела… — тяжело вздохнул комендант. — Еще этого нам не хватало. Кто-нибудь что-нибудь видел? Слышал?

Все молчали. Опираясь на трость, подошел Кобрин, громко сказал:

— Господа, воровство — это конечно же не хорошо, серьёзное обвинение, тем более в такое время. Раз такое дело, надо у всех проверить. Может, кто нечаянно взял, а? — Его взгляд скользнул по вагону, задержавшись на Сверчке, который возился с бинтами в углу.

Завьялов, стоявший у входа с папиросой, встрепенулся:

— Ага, проверить. Александр Иванович, начните со Сверчка. Он вчера по чужим вещам шарил, вон гармошку Кобрина таскал. Поди, и книжку прихватил, запевала наш.

Все невольно обернулись на Сверчка. Память о воровстве тушенки была еще свежа.

Санитар, услышав своё имя, выпрямился, его веснушки вспыхнули, глаза округлились:

— Я? Книгу? Да не брал я ничего, Степан Григорьич! Чтоб мне провалиться! Гармошку брал, каюсь, починить хотел, но даже только взять не успел, мне Иван Павлович велел вернуть, я так и сделал. А «Бесов» этих ваших сроду не трогал! Нет любви у меня к чтению.

— А и не надо любить читать, чтобы книгу стащить. Антон говорит, что за три рубля книжицу купил? Ну вот, на базара можно легко полцены взять, полтора рубля — тоже деньги.

Вот ведь… Иван Палыч стиснул кулаки. Какие тут «Бесы» Достоевского? Тут вот настоящие собрались! Понятно было, что Сверчок ничего не брал, а воровство с книжкой — уловка, чтобы внести смуту. Это понял и Глушаков, поглядывающий то на Ивана Павловича, то на Кобрина.

— Иван Павлович, — обратился Сидоренко. — Так было? Сверчок гармонь брал поручика?

— Он не брал… то есть брал, но не воровал… — попытался объяснить доктор. Но как объяснить так, чтобы и сам Кобрин не догадался? Вот ведь задачка!

— Александр Иванович, — вступил в разговор Глушаков. — Тут такое дело…

— Трофим Васильевич, подожди, сам же видишь что твориться! — распалялся Сидоренко.

Глушаков попытался ущипнуть его за локоть, чтобы отвести в сторону на приватный разговор, да не успел. Комендант подошел к койке Сверчка, перевернул подушку. И обнаружил там пухлый томик «Бесов».

— Твоя книжка? — обратился он к Никешину.

— Моя! — обрадовался тот. — Вот, тут на первой странице моя подпись имеется!