Тим Волков – Санитарный поезд (страница 47)

— Пелагея Демидовна! Серафима Петровна! Рад вас видеть! Очень рад. Чем там сегодня потчуют? Овсяной кашей? Ах, еще и яйца? Шарман! Ох, Евгения Марковна… вы прямо, как солнышко! Как там у Блока? Или у Северянина? Эх, уже и помню… А вы? Вы-то помните, душенька?

— Да уж и не знаю, — замедлив шаг, растерянно заморгала Женечка. — Есть ли у Северянина что-то про солнышко… или у Блока…

— Ну а как же? — передвинув шашку, поручик расхохотался. — Мороз и солнце, день чудесный!

— Так это же Пушкин!

— Что вы говорите?

— Да ну вас, Леонид Андреевич… Иван Палыч! На ужин идете?

— Да, да! Сейчас…

Уходя, доктор покосился на игроков:

— А вы что же не идете?

— Успеем еще, — хохотнув, Завьялов передвинул шашки. — Ну, что, господин хороший? Кушайте-ка теперь вы!

А, может, он просто хороший человек, этот самый Кобрин? — шагая вслед за сестричками, подумал вдруг Иван Палыч. Просто очень уж дружелюбный… и даже в чем-то навязчивый. Но, ведь бывают же и такие люди! И кто сказал, что это плохо? Кто…

О, опять болтает с Женечкой! Та смеется… Нет, ну каков фрукт? Конечно, до них обоих нет никакого дела, но… Почему-то неприятно как-то! Чутье какое-то? Может быть. Оно обычно не подводило. Скорей бы уж Москва. Ну да, всего-то ничего и потерпеть осталось господина поручика… А Завьялов-то, Завьялов! Гоголем ходит. Распушил хвост… с-спаситель…

После ужина Женечка нагнала доктора в тамбуре:

— Иван Палыч! Ну, подождите же.

— Да, Евгения Марковна? — обернулся доктор.

— Мария Кирилловна хочет с вами поговорить… конфиденциально.

— Как-как? — не на шутку изумился Иван Палыч.

— Именно так она и сказала! — голос сестрички звучал загадочно и как-то тревожно. — Мария Кирилловна ждет вас в перевязочном вагоне. У Ефима Арнольдовича…

Ефим Арнольдович, к слову сказать, уже шел на правку, но еще был слишком слаб, чтоб исполнять свои прямые обязанности, хотя и неоднократно порывался. Заботы администратора нынче легли на плечи Глушакова… ну и еще помогал комендант.

— В перевязочном… что ж… Спасибо, Евгения…

Мария Кирилловна встретила доктора у медотсека, занятого Ефимом Арнольдовичем. Белые простыни, узорчатые занавески, вышитые салфетки. Уют! Что ж, все княжны умели работать руками. Даже в Смольном институте благородных девиц учили шить, готовить, солить огурцы, делать наливки и все такое прочее. И это было правильно.

— Я… я не знаю, как и начать, уважаемый Иван Павлович… — негромко произнесла княгиня, явно растерявшаяся.

— Что-то беспокоит? — спросил доктор. — По здоровью?

— Нет, со здоровьем, славу богу, все в полном порядке, — начала Шахматова и вновь смутилась.

— Это я посоветовал обратиться к вам, — Ефим Арнольдович приподнялся на койке. — Знаете, к Глушакову или к Сидоренко — было бы уже официально… А мы пока не знаем, что да как. Одни лишь догадки… Мария Кирилловна, скажи! Не томи!

— Речь идет об одном из наших раненых. О поручике Кобрине.

— Так-так! — насторожился доктор. — И что Кобрин?

— Вы видели его шрам на левой щеке? — княгиня посмотрела доктору в глаза. — Что скажете, как хирург?

— Шрам давний, — покусал губу Иван Палыч. — Я, честно говоря, и не присматривался. Может, осколок когда-то зацепил… или клинок…

— Вот-вот, господин доктор! Клинок! — сестра милосердия повысила голос. — Это след от удара студенческой шпагой! Студенческие дуэли — традиция старых немецких университетов. Я видела много таких… и, поверьте, знаю, о чем говорю.

— Мария Кирилловна изучала международное право в Гейдельберге! — кашлянув, негромко пояснил Ефим Арнольдович.

Иван Палыч все понял сразу:

— Так вы полагаете, поручик Кобрин — немец?

— Отнюдь! Но, учился в Германии — точно. Эрфурт, Трир, Лейпциг… тот же Гейдельберг… С учетом нынешней обстановки… в общем, сами понимаете…

— Что ж… спасибо…

— Конечно, мало ли кто где учился… — продолжала Мария Кирилловна. — Скорее всего, поручик — честный русский офицер, я не хочу наговаривать… Но… Я спросила его про Германию — не учился ли? Он солгал. Сказал, что никогда там не был. Почему?

Слова княгини не выходили из головы доктора. Еще один плюс ко всем его сомнениям. Однако, может быть, и он сам, и Мария Кирилловна с Ефимом Арнольдовичем ошибаются. Да, скорее всего, так оно и есть. И все же, не мешает проверить. Если вспомнить… Иваньков, Яцек, товарищ Артем, наконец! Сколько людей на поверку оказывались вовсе не теми, за кого себя выдавали. С двойным дном так сказать. Вот и на этот раз…

Только в этот раз проверять и делать выводы придется самому. Мария Кирилловна просила не вмешивать в это дело представителей официальной власти — начмеда и коменданта поезда. Все-таки ничего еще не доказано, а почем зря обвинять парня она не хотела. Так что, сначала во всем разобраться самому.

Одному придется сложно. В конце концов, он, Петров Иван Палыч Петров, не сыщик, а врач.

И все же, нужно было с чего-то начать… Примечать все странности Кобрина, особенно те, что нельзя было объяснить просто.

Вот, к примеру, на одной из станций он вдруг купил гармошку. Обыкновенную деревенскую гармонику, на каких играют на гулянках простые сельские парни. Сказал, что хочет научиться играть. Однако, вдруг выяснилось, что у гармоники меха отклеились от деревянных частей — нужно было чинить, но поручик просто-напросто забросил инструмент на самую верхнюю полку, да, похоже, про нее и забыл.

Странно…

Еще что странного? Ну-у, как сказать… Да, Кобрин перестал выспрашивать персонал поезда. Перекинулся на раненых: кто где служил, в каком полку и все такое прочее. Вроде бы, безобидное любопытство, от нечего делать…

Но, все эти разговоры…

Иван Палыч как-то прислушался…

— Вот, у немцев и сигареты хорошие… и аэропланы! — зайдя «в гости» в лазаретный «солдатский» вагоне, начал очередные россказни господин поручик. — Вот «Фоккер», красный такой триплан! Три крыла! «Альбатрос» — шустрый и быстрый. А у нас? У нас-то что есть?

— У нас «Илья Муромцы»! — ответил кто-то из раненых бойцов. — Это ж сила!

Кобрин махнул рукой:

— Ну, пока он до фронта доберется — немцы уже триста раз собьют!

— Так у нас и другие аэропланы есть! Для прикрытия. «Фарманы», «Вуазены», «Моран-Солнье»! И свои есть — «Лебеди»! Ну, моторы, конечно, французские…

— Ха! Свои? Да где ты их видел?

— Так у нас! Под Двинском…

Такие вот разговоры…

А еще поручик часто выходи покурить. Правда, почему-то исключительно днем. Иван Палыч специально проследил: бывало даже, поезд тронется, а минут через десять Кобрин уже бежит в тамбур с вечным своим вещмешком. И — да, у господина поручика, как у всего офицера, имелось при себе личное оружие — пистолет «Парабеллум» образца одна тысяча девятьсот восьмого года. Трофейный. Под девятимиллиметровый патрон. Как раз такие раны были у покойных спутников Кобрина.

Совпадение? А не слишком ли много совпадений? Впрочем, может быть он, доктор Петров, и впрямь, придирается к новому приятелю Завьялова?

Иван Палыч как-то попытался войти в тамбур сразу же за Кобриным… Дверь оказалось запертой! А потом, буквально через двадцать секунд — вновь открылась… Как так?

— Да тут защелку заедает…

Так пояснил поручик. Ой, не-ет! Сам же он эту дверь и открыл! Выходит, у него есть железнодорожный ключ? И поручик зачем-то запирается в тамбуре… Зачем? От кого прячется? И что прячет?

Не худо бы проверить его вещмешок, не зря ведь он с ним не расстается.

Однако, в таком деле без сообщника не обойтись. И доктор решил привлечь Сверчка, благо Федор Прокофьевич был благодарен за прошлое. За то, что его не выгнали из поезда, не предали военно-полевому суду.

— А что, если ночью? — выслушав, предложил санитар. Азарт уже искрился в его глазах. Легок на подъем парень. — Только бы он не проснулся… Снотворное бы ему в чай… А, Иван Палыч?

Снотворное… А что? Это была мысль…

Доктор все же поморщился: эх, не одобрили бы такие мысли ни Гробовский, ни становой. Незаконно все это как-то. Самоуправством попахивает. С другой стороны — княгине Марии Кирилловне слово дал заняться этим делом.

Правда, еще до снотворного…

Сверчок придумал, как посмотреть, чем занимается поручик в тамбуре… Сам придумал, сам и сделал — доктор лишь подстраховывал.