Тим Волков – Одаренный регент. Книга 7 (страница 11)
Конструкты засияли ярче. Я направил их прямо на узлы проклятия, начав развязывать их один за другим. Каждое движение отдавалось болью в моей голове, как если бы я боролся с самим лесом.
Но вдруг что-то изменилось. Потоки магии начали уступать, подчиняясь моей воле. Я почувствовал, как чужая энергия, удерживающая проклятие, начала рассеиваться.
Раненый резко вдохнул, его тело судорожно дёрнулось, словно возвращаясь к жизни.
— Он… — начала Илария, но замолчала, глядя на то, как конструкты впитывают остатки проклятия.
Ещё один узел, последний. Я сосредоточился, чувствуя, как остатки моей силы уходят в это усилие. Вокруг нас стало тихо, даже лес будто замер в ожидании. И потом… проклятие разлетелось, его остатки испарились в воздухе, как дым.
Раненый открыл глаза. Его дыхание стало ровным, а лицо — менее бледным.
— Что… что произошло? — прохрипел он слабым голосом.
Я медленно отстранился, чувствуя, как меня накрывает волна усталости. Магические конструкции исчезли, оставив лишь лёгкое сияние вокруг тела мужчины.
— Ты спас его, — сказал Кардос, его голос был полон удивления.
— Я спас его, — повторил я, вытирая пот со лба. — Но теперь нам нужно уходить.
Кардос молча кивнул. Воины начали собираться, а раненого аккуратно подняли на носилки, но теперь уже с другой целью — помочь ему, а не нести к последнему пристанищу.
Илария подошла ко мне, её глаза светились восхищением и тревогой.
— Ты был на грани, Александр, — сказала она тихо.
— Но оно того стоило, — ответил я, устало улыбнувшись.
Кардос, удивленный тем, что от ночных стражей оказывается есть спасение, не знал что сказать, и лишь ходил вокруг нас, осматривая, словно видел в первые. Илария спросил проводят ли они нас и вожак лишь кивнул.
Мы покинули поляну под первые лучи рассвета. Воздух был прохладным, а лес всё ещё дышал магической тревогой. Каждое наше движение сопровождалось напряжённым ожиданием, будто природа сама следила за нами.
Раненый, хотя и был слаб, держался лучше, чем я предполагал. Его глаза уже не были затуманены болью, но голос оставался тихим. Боец сам вызвался в знак благодарности сопровождать нас. Кардос молча шёл впереди, его плечи были согнуты под тяжестью ночных событий. Остальные воины следовали за нами, их лица были закрыты, но в каждом взгляде читалась усталость и напряжение.
Илария шла рядом со мной, не проронив ни слова. Я видел её профиль — сосредоточенный и обеспокоенный. Она, как и я, чувствовала, что это утро принесёт нам ещё не один вызов.
Мы двигались к северной границе леса. Кардос утверждал, что там есть безопасная тропа, ведущая к Звенчинской железнодорожной станции. Но слова о безопасности в этих местах звучали как издёвка. Магия леса всё ещё струилась вокруг, её нити казались мне особенно плотными. Я мог чувствовать её даже кожей.
— Всё это не закончится, пока мы не выйдем отсюда, — прошептала Илария, будто читая мои мысли.
— Мы выйдем, — ответил я, стараясь сохранить твёрдость в голосе.
Шли долго. Утро, казалось, застыло, а тени деревьев не отступали, даже несмотря на пробивающийся сквозь листву свет.
— Здесь, — внезапно остановился Кардос, подняв руку. Мы замерли на узкой тропе.
Перед нами простирался небольшой овраг, окружённый деревьями с чёрной корой. На его дне лежала мёртвая тишина.
— Это переход, — сказал он. — Если спустимся и пересечём его, выйдем к границе.
— А если нет? — спросил я.
Кардос взглянул на меня своими усталыми глазами.
— Тогда мы никогда отсюда не выйдем.
Нас было около десяти человек, включая раненого, но этот овраг казался нам бесконечным препятствием.
— Что-то не так, — пробормотала Илария, хватая меня за руку.
Я обернулся, почувствовав, как её пальцы сжались сильнее. Лес за нами будто начал сдвигаться. Тени деревьев, ещё мгновение назад неподвижные, начали двигаться.
— Это… — начал я, но слова застряли в горле.
Из темноты выступили фигуры. Они были едва различимы, словно сотканы из тумана и сгустившейся магии. Высокие, угловатые, с нечёткими очертаниями. Их движения были плавными, почти скользящими, но от них веяло смертельной угрозой.
— Они проснулись, — пробормотал Кардос, пораженный увиденным. — Утром… при свете дня! Не может такого быть!
— Кто? — спросила Илария, её голос звучал громче, чем она, наверное, хотела. — Кто проснулся?
— Стражи леса, — ответил Кардос, его рука потянулась к мечу. — Мы нарушили границы.
— Нам нужно двигаться, — сказал я, пытаясь держать голос ровным.
Но фигуры начали окружать нас. Их движения становились быстрее, и теперь я мог различить их глаза — светящиеся, как раскалённый уголь.
— Этого не может быть! Никогда… — пораженный произнес Кардос, выхватывая меч.
А я, кажется, догадывался в чем причина таких удивительных изменений. После того, как я проник в саму суть черных заклятий леса, лес узнал, кто я такой. И теперь он не собирался отпускать меня просто так.
Глава 5
Станция
В каминном зале, где потрескивали дрова в огромном очаге, отбрасывая причудливые тени на стены, царил полумрак. За окнами бушевала непогода, бросая в стекла крупные капли дождя. Граф Эдвин Блэквуд и граф Григорий Воронцов, два влиятельных аристократа, члены Высшего Совета, вели тихую, но напряженную беседу. В руках у обоих мерцали бокалы с выдержанным кларетом, отблески пламени играли на гранях хрусталя.
— Поставить Пушкина на трон? — с сомнением протянул Блэквуд, медленно вращая свой бокал. — Это кажется… немыслимым. Мальчишка, пусть и одаренный, правитель огромной империи? Вероятность этого ничтожно мала.
Воронцов резко опустил свой бокал на резной столик, отчего тонкое стекло жалобно звякнуло.
— Ничтожно мала? Эдвин, неужели ты настолько наивен? Или предпочитаешь закрывать глаза на очевидное? Это не просто вероятно, это почти предопределено, если мы не предпримем решительных мер.
Он встал и подошел к окну, всматриваясь в бушующую за ним стихию.
— Влияние Пушкина при дворе огромно. Это понятно даже самому последнему слуге, что служит там.
Блэквуд вздохнул, откинувшись на высокую спинку кресла, обитого темно-зеленым бархатом.
— Хорошо, Григорий Алексеевич, допустим, ты прав. Но что мы можем предпринять? Пушкин… он ведь не обычный человек. Ходят слухи о его… способностях. И я говорю сейчас не о его даре. Говорят, что он владеет тайными знаниями, что он очень способный маг, одаренный. Действительно одаренный. И к тому же, не стоит забывать о его близости к покойному Императору. Его тень до сих пор витает над дворцом, и Пушкин умело этим пользуется.
Раздражение Воронцова нарастало. Он отвернулся от окна и несколько раз прошелся по персидскому ковру, расстеленному перед камином.
— Я прекрасно осведомлен о его силе, Эдвин. Именно поэтому я и настаиваю на немедленных действиях. В одиночку мы с ним не справимся. Нам необходимо объединиться. Собрать всех, кто понимает, какая опасность нависла над империей. Всех, кто верен старым порядкам, кто ценит стабильность и традиции. Только так мы сможем предотвратить эту… катастрофу.
Он остановился напротив Блэквуда, его взгляд был полон решимости и беспокойства.
— Влияние Пушкина растет с каждым днем. Он окружил себя преданными людьми, его речи находят отклик в сердцах не только аристократии, но и простого народа.
— Но как мы можем действовать? — спросил Блэквуд, нахмурив брови. — Открыто выступить против него? Это равносильно самоубийству. У него слишком много сторонников. И к тому же, Григорий Алексеевич, ты забываешь одну важную деталь. После смерти Императора Пушкин… он словно исчез. Затворился в своем доме, никого не принимает. Говорят, он глубоко подавлен утратой. Сомневаюсь, что в таком состоянии он помышляет о троне.
Блэквуд отпил немного кларета, задумчиво глядя на огонь в камине.
— Мне кажется, мы преувеличиваем опасность. Возможно, он просто скорбит, переживает тяжелую потерю. Это вполне естественно.
Воронцов резко повернулся к нему, его лицо исказила гримаса раздражения.
— Скорбит? Эдвин, ты настолько наивен, что это просто поразительно! Ты думаешь, такая натура, как Пушкин, способна долго пребывать в унынии? Он человек амбициозный, жаждущий власти и признания. Как и все люди. Сейчас он, возможно, и подавлен, но это лишь временное затишье перед бурей. Как только он осознает, какие перспективы открываются перед ним в связи со смертью Императора, как только поймет, что трон практически бесхозный, он мгновенно изменит свое мнение. Он увидит возможность реализовать свои самые смелые замыслы, воплотить в жизнь свои… самые дикие фантазии. И тогда, поверь мне, он не остановится ни перед чем.
Воронцов сделал несколько шагов по комнате, жестикулируя и повышая голос.
— Он окружит себя льстецами и интриганами, которые будут нашептывать ему на ухо нужные слова, подталкивая к захвату власти. Он использует свою популярность, свой дар убеждения, чтобы склонить на свою сторону народ. И прежде чем мы успеем опомниться, он уже будет сидеть на троне, как ни в чем не бывало.
Он остановился напротив Блэквуда, глядя ему прямо в глаза.
— Пойми, Эдвин, Пушкин — это не просто поэт. Это человек с огромной внутренней силой, с неукротимой энергией, способный на самые неожиданные поступки. Он — хамелеон, умеющий приспосабливаться к любым обстоятельствам. Сейчас он играет роль скорбящего друга, но это лишь маска, за которой скрывается хищник, готовый к броску. И мы должны быть готовы к этому броску. Мы не можем позволить ему захватить власть.