Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 33)

— Я тебе что говорил, собачий ты хвост? Еще раз на базаре с крадеными яйцами увижу — самолично нагайкою отстегаю! ПонЯл?

— Угу… Да я ж больше не буду, вот, ей-Богу!

— Тогда пшел вон отсюда!

Из кабинета, едва не сбив Шлоссера, пробкой вылетел раскрасневшийся взлохмаченный пацан лет пятнадцати. Видать — яичный вор. И как он эти яйца крал? Запросто же разбить можно!

— Здравствуйте!

Первым в кабинет вошел Иванов, за ним — напарник. Сидевший за столом седой здоровяк лет шестидесяти, с вислыми усами и важным лицом, даже не поднял глаз. Как писала, так и писал себе что-то. Лишь бросил раздражено:

— Товарищ! Закройте дверь с той стороны. Не видите — занят? Позже приходите. В приемные часы.

Так вот и сказал. Занятой, однако…

Однако, и чекисты не собирались уходить. Иванов нагло присел к столу и ухмыльнулся:

— Филимон Кондратьевич, ты ли? Смотрю, все еще служишь?

— Ну, я Филимон Кондратьевич…

Подняв голову, седой уставился на чекиста…

И вдруг голос его дрогнул:

— Господи… Вот так да! Валдис! Вот так встреча! Рад! Рад, хоть кого-то из старых…

— И я рад Филимон Кондратьевич! Однако, не так просто мы к тебе зашли. Кое-какие вопросы имеются.

Филимон Кондратьевич Метелкин служил здесь же еще при царе, приставом Замоскворецкой полицейской части. После всех революций вот так же и остался служить. А куда ему еще было идти?

— А что? Служу! Пока не гонят. Но, доносы пишут регулярно.

Всю эту историю единым махом выпалил Иванов, Шлоссер же лишь иногда вставлял словечко.

— И что? — переспросил доктор. — Что-то интересное узнали?

— Да как сказать, — Валдис пожал плечами. — На бывшем складе Нобеля Ямщиков официально не числился. Но, похожий на него человечек захаживал. Думаю, Ящер спекулировал керосином. Появится еще раз — возьмем! Метелкин своих людей озадачил.

Глава 16

— Н-но, милая! Да кому говорю? Пошла, кляча!

Подхлестнув неказистую кобылку вожжами, щетинистый узколицый мужик в вылинявшей солдатской гимнастерке, подпоясанной широким ремнем, нецензурно выругался и, зыркнув темными, глубоко посаженными глазами, выехал из складских ворот. Скрипучая телега, подпрыгивая на ухабах, нехотя покатила по пыльной улочке, усаженной тополями и липами.

— Он — не он? — глянув вослед подводе, задумчиво протянул Шлоссер.

Иванов почесал затылок:

— По приметам, вроде бы, Ящер. Узколицый, жилистый. Застиранные галифе, кепка на глаза… Да и вообще — подозрителен! Эх, жаль татуировки не видно.

— Ну, мало ли таких галифе? У меня вон, такие же, — положил руки на руль, усмехнулся Максим.

Нынче чекисты взяли машину поскромнее, старенький дребезжащий ФИАТ с облезлыми деревянными крыльями в виде разлапистой латинской «V». Шикарный «Паккард» в Замоскворечье выглядел бы уж слишком вызывающе.

— Человечек Метелкину маякнул? — Валдис повернулся к напарнику. — Маякнул. А Метелкин — нам. А уж Филимон Кондратьевич зря волну не погонит! Так что он это — Ямщиков, сомневаться не стоит. Тем более — по приметам похож. Давай-ка, Максим, поезжай потихоньку.

— Ха! Потихоньку? — засмеялся чекист. — Да хоть как потихоньку, а подводу мы тот час догоним да и обгоним! Позади на авто тащиться — слишком уж подозрительно. Может, пока пешком?

— Ага, пешком! — Валдис озабоченно хмыкнул. — А если он лошадь — в галоп? Набегаемся!

— Эту кобылу-то в галоп? Да куда там…

Шлоссер запустил двигатель… Вернее, попытался запустить. Поскрежетал зажиганием, и, усмехнувшись, искоса глянул на коллегу:

— Ну, что, товарищ старший чекист? А не покрутили бы вы ручку? Вон, под задним сиденьем валяется.

И тут было ничего не поделать — только крутить! Ну, или толкать, но крутить все-таки куда как легче.

Взяв «кривой стартер», Иванов чертыхнулся и поплевал на руки…

Несколько раз чихнув, мотор затарахтел с пятой попытки. Автомобиль затрясся, словно бы вот-вот собирался развалиться на части, вопреки всем законам диалектики, перейдя из качества в количество. Шлоссер со скрежетом врубил передачу. Валдис едва успел запрыгнуть, как ФИАТ довольно шустро запрыгал по дороге, понимая тучу густой серовато-желтой пыли. Здесь, в Замоскворечье было еще много таких улочек, почти сельских.

— Э, а где он? — Иванов приподнялся с сиденья. — Где подвода-то? Свернул, что ли куда?

— Да вон проулок, — притормозив, кивком указал Максим. — Едем?

— Давай!

Свернув в узкий переулок с высокими глухими заборами и тенистыми палисадами, автомобиль покатил вперед, сопровождаемый истошным собачьим лаем. Злющие цепные псы хрипловато брехали за заборами, истошным лаем сопровождали ФИАТ бегущие следом бродячие собаки.

— Целая стая собралась! — обернувшись, неприятно прищурился Валдис. — И откуда только взялись? Максим, а ну, быстрее давай!

— Вон подвода! — Шлоссер кивнул вперед. — Та самая!

Запряженная каурой лошадкой телега с кучей соломы стояла на отшибе, возле высокой березы, за которой виднелся покосившийся забор и убогая избенка с провалившейся крышей. Судя по заброшенному палисаду и крыше, изба давно уже была нежилая, заброшенная.

— Хм… И чего ему там надо? — протянул Иванов. — Вперед чуток проезжай… Вон, туда, за рябинки.

Там, в кустах, и остановились. Чекисты выбрались из машины и расположились за деревьями, наблюдать.

Удобное оказалось местечко укромное… Если б не собаки! Подбежавшая стая, опасаясь напасть сходу, окружила засаду и принялась звонко и нагло лаять!

— Черт бы их… — Шлоссер вытащил револьвер. — Пугану?

— Давай уж обратно в машину! Глянем, что там?

У старой березы Максим снизил скорость… Громко чихнул мотор! Потом еще раз…

Что-то просвистело над самым ухом Валдиса.

— Черт! В нас стреляют, что ли? Гони!

Поздно!

Пуля пробила переднее колесо. Впрочем, метров с десяток еще прокатили… Выскочив, чекисты укрылись за машиной, выстрелами распугивая собак.

— Вот же гадины, — вытащив маузер, сквозь зубы выругался Иванов. — Чертовы кабысдохи! На колбасу бы вас всех… или на пирожки.

— Не любите вы животный мир, уважаемый коллега! Ну, что, берем гада?

— Берем! Прикрой…

Валдис приподнялся… и бросился к забору, петляя, как заяц. Собаки побежали следом, и Максим, не терзаясь совестью, тут же пристрелил вожака. Жалобно скуля, стая поджала хвосты и больше уже не наглела.

Зато наглел укрывшийся в брошенной избе Ящер: палил через окна, не переставая! И когда только успевал перезаряжать?

— Ямщиков, сдавайся! — выстрелив в воздух, громко закричал Иванов. — Дом окружен, деться тебе некуда! Выходи с поднятыми руками!

— Да пошли вы!

Пуля отщепила кусок забора, щепками расцарапав чекисту щеку.

— Что, суки легавые? Страшно? — еще раз выстрелив, глумливо захохотал Ящер. — Я вас еще у «керосинки» срисовал!

«Легавые»… Это слово было в ходу у преступников еще с дореволюционных времен. Именно тогда, с 1866 года, сыщики, при действии в статском платье, носили специальные жетоны за отворотами пиджаков. Крепившая жетон закрутка снаружи маскировалась каким-нибудь значком, чаще всего — охотником или идущей по следу легавой собакой, которую, впрочем, еще надо было заслужить. Отсюда и кличка, возобновившаяся уже в конце 20-х, когда эмблемой Московского уголовного сыска (МУС — «мусор») опять стала легавая.

— Ямщиков, не дури! Сдавайся!