Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 35)
На сцене, пританцовывая, возникло совершенно обворожительное создание — юная платиновая блондинка с модной прической «каре», худенькая, бледнокожая, стремительная… Ах, как здорово она танцевала! А когда запела, зал, как один, грянул аплодисментами после первого же куплета.
По сюжету, действие происходило в 1794-м году. Клеретта торговала цветами…
Цветы были. И — во множестве. Особенно, после окончания оперетты.
Труппа вышла на поклон. Впереди, парой — Элиза — Клеретта — и ее возлюбленный (по сюжету) поэт Анж Питу, в роли которой очень даже не худо смотрелся мускулистый молодой брюнет.
О, сколько было цветов!
Разноцветные тюльпаны, лилии, розы, ирисы… И в плетеных корзинках, и так, букетами, у кого на что хватило денег. Судя по аплодисментам, цветам и общему зрительскому благоволению — спектакль удался!
Аплодисменты и восторженные крики не стихали. Артисты снова вышли на поклон. Все, кроме примы, Элизы Пятаковой. Почему же не вышла та? Загордилась? Или для того были иные причины? Бог весть…
— А хотите, познакомлю, вас с Лизонькой? — вставая с кресла, неожиданно предложил Розенфельд. — Мне все равно у нее интервью брать. Идемте!
Иван Павлович переглянулся с женой. Та кивнула, восторженно сияя глазами.
Полутемный коридор, узкая лестница — кулуары. Чуть приоткрытая дверь гримуборной, светлой и полной цветов. Цветы там были повсюду: на гримерной тумбе, у зеркала, на подоконнике, на столе и просто на полу. Букетами, корзинами, навалом!
Сиреневые ирисы. Красные, желтые, фиолетовые тюльпаны. Розовые, оранжевые, желтые герберы с солнечными лучистыми лепестками. Белые лилии, красные и белые розы…
Среди всего этого великолепия, в кресле, полулежала красивая юная девушка– Лизонька Пятакова, Элиза. Нестерпимо бледная, с полупрозрачною кожей и синюшным лицом.
Вокруг суетились какие-то люди. Пахло нашатырным спиртом. Кто-то принес чай, кто-то просил вызвать доктора…
— Доктор уже здесь! — выступил вперед Иван Павлович. — Я из Наркомздрава. Товарищи, позвольте взглянуть. Да! И, кто может, покиньте, пожалуйста, помещение… Не надобно здесь такой толпы… Окно! Окно пошире откройте.
Анатолий немедленно бросился к окну…
— Ну-с, голубушка. И давно у вас эти обмороки?
Придвинув стул, доктор присел рядом с примой, и, взяв ее тоненькую руку, принялся считать пульс.
— Года два… — через силу улыбнулась артистка. — Но, это бывает, пройдет… У меня малокровие. Я ж с Поволжья, а там страшный голод… был…
— Руки-ноги холодные? Мурашки?
— Ага.
— Ну да, анемия… Вам бы, милая, на Юг, в какой-нибудь санаторий, — отпуская руку, посоветовал доктор. — Ну, или в деревню — яблок поесть. Впрочем, яблокам еще рано… Вот что! Я вам пропишу кое-что. Хотя бы гематоген, в центральной аптеке бывает, купите…
Дверь неожиданно распахнулась. Вошел человек во фраке — как видно, свой, театральный служитель — с корзиной больших красных роз!
Красные розы… Страсть и восхищение.
— Стояли в коридоре, у двери, — поставив цветы на пол, пояснил служитель. — Видать, опять тот ваш тайный поклонник, которого никто не видел.
— Господи! Думаете, снова он? — Элиза перекрестилась. — Я почему-то так его боюсь! Эти странные записки… пугающие, зовущие… А ну-ка, пододвиньте корзину… Ну! Так и есть!
— Розы для моей любимой розы… — вытащив из цветов записку, вполголоса прочла Лизонька. — Дальше по-французски. Я не очень владею…
— Давайте, я переведу, — Анна Львовна протянула руку. — Voici le remède pour vous. Здесь лекарство для вас… Cela aidera, sans aucun doute. Оно поможет, вне всяких сомнений… Ниже — подпись… Votre fan dévoué, le jardinier solitaire dans le monde de l’amour et des fleurs. Ваш преданный поклонник, одинокий садовник в мире любви и цветов… Странно как! le jardinier solitaire… Одинокий садовник…
Садовник! — тут же напрягся Иван Павлович. Неужели, след?
— Тут еще что-то…
Нагнувшись, Элиза вытащила из корзинки… обычную коробочку, перевязанную бечевкой. Без всяких надписей, с номером на крышке — 35.
Удивленно моргнув, девушка развязала бечевку:
— Это что же, и есть лекарство?
Внутри коробочки лежал тёмно-коричневый брусок, напоминающий гематоген. Плотный, упругий, со сладковатым запахом высушенной и обработанной человеческой крови.
Глава 17
В высоком лазурном небе медленно проплывали белые кучевые облака, похожие на сахарные головы и на взбитые сливки. Пахло цветущей сиренью, налетевший ветерок гнал по аллеям брошенные кем-то фантики и бумажки, повсюду неспешно гуляли люди, а от расположенной невдалеке карусели доносились восторженные детские крики и смех.
Еще вчера по всей Москве, по всей России-матушке, отгремела, отзвенела колоколами Троица, великий праздник, который — даже в настоящей реальности — в 1920-м еще никто и думал запрещать. Мало того, согласно советскому КзОТу 1918 года, многие религиозные праздники считались официальными выходными, как и праздники революционные, и никакой новый Григорианский календарь этому не мешал.
К примеру, наряду с 22-м января (по старому стилю — 9 января, «Кровавое воскресенье», и, скажем, 18-м марта (День Парижской коммуны), выходными так же считались Благовещенье Пресвятой Богородицы, Преображение Господне и Духов День.
Вот Духов День как раз сегодня и был — понедельник, 31-е мая 1920-го года. Законный советский выходной!
Иван Павлович сидел на скамеечке в саду Эрмитаж, на самой дальней аллее, оправив супругу и нянечку прогуляться с коляской. Сидел не один — с обворожительной девушкой Элизой Пятаковой, актрисой Малого художественного театра. К слову сказать, на людных аллеях Элизу узнавали, оборачивались вслед, просили автографы. Юная прима не отказывала никому, ей и самой это было приятно, аж щечки порозовели — девушка еще не успела привыкнуть к славе.
— Ах, Иван Павлович, — прикрываясь веером, улыбнулась Элиза. — Как же здесь хорошо! Признаться, прием у врача я как-то иначе себе представляла. Раздеться за ширмой… холодный стетоскоп, палочка в горло… Высуньте язык и скажите — а-а!
Барышня засмеялась столь заразительно и громко, что прохожие начали оборачиваться, и Лиза поспешно прикрыло лицо веером. Актриса была одета скромно, но миленько и модно — в короткое белое платьице с синим матросским воротничком. Платье это ей очень шло… и девушка это знала.
— А мы вместо какого-то страшного медкабинета, сидим вот здесь, на скамейке… Едим мороженое, болтаем! Ох, Иван Павлович! Вы даже не представляете, как я боялась врачей!
— Да вы, по-моему, и сейчас боитесь, — спрятал улыбку Петров.
— Боюсь!
Передернув плечами, Лиза лизнула мороженое, обычный фруктовый лед по двенадцать копеек. Любила именно такое с детства!
— А при виде шприца вообще падаю в обморок! Брр… Вы ведь мне уколы не будете прописывать, правда?
Синий пронзительный взгляд… быстрый, хваткий… Не хуже чем у Шлоссера! Но, с затаенным испугом…
Дались ей эти шприцы!
— Да уж, не худо было бы вам витамины поколоть…
— Господи!
— Но, не хотите — не надо, — улыбнулся доктор. — Просто покупайте в аптеках гематогены и люберецкие леденцы. Они в таких коробочках жестяных, как монпасье, продаются.
— А, знаю! Приторные такие, — барышня хитровато прищурилась. — Но, все же лучше, чем уколы.
Приторные… Надо сказать в Люберцах, чтоб немного изменили рецепт. Витамин С бы добавили, что ли…
— И вообще, высыпайтесь, гуляйте больше… Вот вы где роли обычно учите?
— В театре, в гримерке, — Элиза пожала худенькими плечиками. — Я в общежитии, там и от ВХУТЕМАСа… Соседи хорошие, но вечно шум.
— В хорошую погоду лучше на улице учите, — посоветовал Иван Павлович. — Сядьте вот на скамеечку и…
— Ага, на скамеечку! А вдруг этот… сумасшедший, с розами? Садовник! Сами же предупреждали…
Девушка напряглась и заволновалась. В синих глазах ее явственно промелькнул страх.
Что ж, следовало успокоить…
— О Садовнике мы еще поговорим… чуть позже… С одним хорошим человеком.
— Что за человек?
— Считайте — ваш ангел-хранитель!
— Ага! Понятненько… Из ЧеКа!
Ошарашенный Иван Палыч чуть было не выронил мороженое:
— Почему же сразу из ЧеКа? Может, из милиции?