Тим Волков – Курс на СССР: В ногу с эпохой! (страница 32)

Старик вздрогнул, широко раскрыл глаза и с трудом перевел дух. Увидев меня, надел очки, лежавшие на тумбочке.

— Простите, Александр… Наверное, я вас разбудил. Глупости все это…

— Какие глупости? — мягко сказал, присаживаясь на край кровати. Спать все равно не хотелось. — Вы кричали про какую-то коллекцию. Про альбом.

Ростислав Игоревич тяжело вздохнул, его плечи сгорбились еще сильнее. Казалось, он боролся сам с собой, но потребность выговориться пересилила.

— Да, пустяк в общем-то… Видите ли… Я филокартист. Собираю старые открытки. И не просто так, для себя, а я… — он сделал паузу, даже приосанился, — я считаюсь одним из лучших в области специалистов по дореволюционной открытке.

— Понимаю, коллекционеры часто волнуются, — сочувственно сказал я. — Особенно, когда им снится очередная недосягаемая мечта.

— Но это не совсем то, из-за чего… — он снова замолчал, нервно теребя край одеяла.

— Вы можете рассказать мне обо всём, что Вас тревожит, — предложил я. — Иногда, чтобы найти выход из кажущейся безвыходной ситуации надо просто озвучить проблему.

— Перед тем как попасть сюда, — наконец выдавил он, понизив голос до шепота, — я приобрел для своей коллекции одну очень редкую вещь. Это портрет Василия Кандинского. Уникальная открытка. Таких известно всего несколько экземпляров. Очень дорогая вещь.

— И что же? — уже более заинтересованно спросил я, профессионально почувствовав тему для будущей статьи про коллекционера редких открыток, не все же про милицию писать и технологические прорывы.

— Ко мне уже приходили… нехорошие люди, — признался Ростислав Игоревич, и в его глазах мелькнул страх. — Сразу после покупки. Предлагали продать. Назвали сумму, втрое превышающую ту, что я заплатил. Я отказался. Для меня это не просто бумага, это… часть истории. Тогда они стали угрожать. Говорили, что найдут способ забрать. А потом у меня случился этот гипертонический криз… и вот я здесь. И этот кошмар меня не отпускает.

Он умолк. Мне он показался таким беззащитным и напуганным в своем больничном халате, что я невольно проникся его чувствами, но, пребывая в состоянии стресса из-за ранения Хромова, сначала не придал особого значения ночному кошмару соседа. А тот, излив мне то, что у него на душе, казалось, успокоился и заснул.

Утром в палату вошел новый санитар. Грубоватый мужчина с бычьей шеей, слишком тщательно рассматривал личные вещи пациентов, и его взгляд надолго задержался на стареньком дипломате Ростислава Игоревича.

Интуиция сработала безотказно. Санитар вел себя очень странно. Пугать соседей по палате я не стал, но решил проследить за странным типом.

Во время тихого часа я притворился спящим и сквозь приоткрытые веки заметил, как тот самый санитар бесшумно вошел в палату и направился к кровати коллекционера. Тот крепко спал, отвернувшись к стене.

Санитар присел и протянул руку под кровать, туда, где стоял дипломат с вещами Ростислава Игоревича.

«Ага, за открыточкой пришел, — догадался я и разозлился. — Ну, я тебе сейчас устрою!»

— Вы что-то ищете? — спросил я, резко вскочив с койки. — Вы по какому поводу? На процедуры вроде рано. Да и уколов никто не назначал.

Санитар, пойманный на месте преступления, на мгновение замер, резко выпрямился и обернулся. Его лицо исказила злая гримаса, но он попытался совладать с эмоциями и пожал плечами.

— Простыни проверяю, — невнятно пробормотал он первое, что пришло ему на ум и спешно покинул палату.

Я не стал мешкать, и только странный санитар скрылся за дверью, повернулся к Ростиславу Игоревичу. Тот уже проснулся и сидел на кровати, бледный как смерть, и нервно теребя край одеяла.

— Ростислав Игоревич, одевайтесь, — сказал я тихо, но твердо. — Мы идем к главному врачу. Сейчас же.

— Но, Александр… Может, не стоит? — залепетал он, его взгляд бегал по сторонам. — Я не хочу лишнего шума… Вдруг это показалось? Вдруг, почем зря наговариваем на санитара…

— Мне ничего не показалось, — отрезал я, уже натягивая поверх пижамы свой халат. — Этот тип рылся в ваших вещах. И вы сами говорили, что вам угрожали из-за вашей коллекции. Это не случайность. Идем.

Он хотя и сомневался, но послушно поплелся за мной. Мы прошли по длинному и никого не встретили по пути. Секретаря на месте тоже не было. Я распахнул дверь без стука.

Павел Петрович Резниченко сидел за столом и что-то внимательно изучал в истории болезни.

— Воронцов? Ростислав Игоревич? — увидев нас, он очень удивился. — Что случилось? У вас вид, будто вы видели привидение.

— Хуже, Павел Петрович, — я подошел к его столу. — Только что в нашей палате произошло вопиющее безобразие.

Я коротко, без лишних эмоций, изложил суть: ночной кошмар Ростислава Игоревича о коллекции, его опасения, и то, как я только что застал санитара за попыткой завладеть его личными вещами.

— И не простыни он проверял, Павел Петрович, — закончил я, глядя профессору прямо в глаза. — А искал что-то конкретное. И, учитывая рассказ Ростислава Игоревича, мы можем предположить, что именно.

Ростислав Игоревич, всё это время молчавший, кивнул, подтверждая мои слова, его руки слегка дрожали.

Профессор Резниченко нахмурился, откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком.

— Санитар? Мужчина? У нас все честные, ничего дурного за ними не замечено… Опишите внешность.

— Крупный, — сразу же сказал я. — Широкий в плечах, короткая шея. Лицо грубоватое. Волосы темные, коротко стриженные. Глаза маленькие, глубоко посаженные.

Павел Петрович медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с досадой.

— Так… Теперь понятно. Это объясняет его странное поведение.

— Вы его знаете? — не удержался я.

— К сожалению, да, — вздохнул профессор и продолжал, тщательно подбирая слова. — Похоже, это тот самый новый санитар, которого нам прислали вчера взамен внезапно заболевшего Ивана Петровича. У него случился острый приступ радикулита. А работы невпроворот. Пришлось срочно искать замену через кадровое агентство, с которым у нас временный договор. Они прислали этого… гражданина.

— Кадровое агентство? — удивился я. — И они не проверяют своих сотрудников?

— Должны проверять, — развёл руками Резниченко. — Но, видимо, на этот раз проверка оказалась формальной. Или…

— Или его специально внедрили, — я закончил его мысль.

— Павел Петрович, что будем делать? — вступил наконец в разговор Ростислав Игоревич. — Я… я не чувствую себя здесь в безопасности.

Профессор посмотрел на него с искренним сочувствием.

— Ростислав Игоревич, приношу вам свои извинения за этот инцидент. Вы находитесь в медицинском учреждении, и мы должны обеспечить Вашу безопасность.

Он потянулся к телефонному аппарату.

— Я сейчас же распоряжусь, чтобы этого негодяя отстранили от работы и не допускали на территорию больницы. Одновременно я свяжусь с руководством кадрового агентства и потребую самых суровых объяснений. Подобные вещи недопустимы!

— Спасибо, доктор, — прошептал коллекционер.

Мы вернулись в палату, и напряжение, казалось, немного спало. Ростислав Игоревич, получив гарантии главврача, заметно успокоился. Он подошел к своему дипломату, бережно открыл его и достал оттуда плотный бумажный конверт.

— Вот она, — его голос дрожал от волнения. — Та самая причина всех моих бед.

Он извлек открытку и протянул мне. Это была очень старая, пожелтевшая от времени карточка. На ней был изображен мужчина с умными, чуть отрешенными глазами и острыми чертами лица. Портрет Василия Кандинского. Но мой взгляд сразу же уловил странную деталь. Художник на портрете был запечатлен в момент творчества, и в его… в его левой руке была зажата кисть.

— Постойте, — не удержался я, приглядываясь. — Он что, левша?

Ростислав Игоревич встрепенулся, и на его лице появилась тень профессиональной гордости, затмившей на мгновение прежний страх.

— Ах, вы заметили! — воскликнул он. — Да, именно так! Это одна из особенностей данного портрета. Известно, что Кандинский был амбидекстром, то есть одинаково владел обеими руками, но на ряде ранних работ и этюдов он запечатлен работающим левой рукой. Для знатока это добавляет ценности. Вы оказались очень внимательны, Александр!

Я не слушал его последние слова. В моей голове, как удар молнии, сверкнула мысль, от которой перехватило дыхание.

Левша.

Весна. Тот самый музыкант, которого взяли. Я видел, как он играл на гитаре в кафе «Айсберг». У него была особая гитара. Он отбивал сложные рифы, перебирал струны левой рукой. Он был левшой. Стопроцентным левшой.

А значит…

Я вспомнил сцену в приемном покое. Носилки с Колей. Санитары, расстегивающие его окровавленную куртку. Я мельком увидел рану. Один точный, профессиональный удар… с левой стороны грудной клетки, под ребра, направленный вверх, к сердцу. Удар, который мог нанести только правша, стоя лицом к лицу с жертвой.

Левша никогда не нанесет такой удар спереди в левый бок. Ему это неудобно. Его естественный удар будет идти справа налево, или в правый бок.

А значит Колю и в самом деле ранил не Весна.

— Ростислав Игоревич, — мои губы вдруг пересохли. — Вы… вы мне сейчас кое-что подсказали. Помогли.

— Я? — он растерянно моргнул. — Чем это?

— Этой открыткой. Извините, мне срочно нужен телефон!

Я выскочил в коридор, сжимая в кармане прототип отцовского телефона. Пальцы дрожали, когда я набирал номер Сидорина.