Тим Волков – Курс на СССР: В ногу с эпохой! (страница 31)

— В сторону! — оттолкнула меня медсестра. — Сейчас не до вопросов!

— Доктор, — я схватил за рукав идущего последним молодого врача, по виду интерна. — Скажите, что с ним?

— Отстаньте, гражданин! Не мешайте работать! — тот резко дернул руку и скрылся за дверью.

Я стоял, вжавшись в холодную стену, и не мог оторвать глаз от двери в операционную, куда только что скрылись носилки с бледным, как полотно, Колей. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший все другие звуки.

«Горячее ножевое»…

Весь остаток дня я провел у закрытой двери, как приговоренный, не в силах сдвинуться с места. Медсестры пытались прогнать меня, но, видя отчаянье на моём лице, отступали, ограничившись ворчанием. Время растянулось в бесконечную, мучительную пытку неизвестности.

Наконец, ближе к вечеру, дверь открылась. На пороге появился уставший до немоты хирург Журавлев. Он снял шапочку, вытер ею влажный лоб и встряхнул головой.

— Доктор, — срывающимся голосом прохрипел я.

Тот посмотрел на меня усталыми глазами и нахмурился.

— Вы что тут делаете? Вы же пациент! У Вас режим, а вы у операционной дежурите. Не порядок. Живо в палату, выздоравливать. — Он помолчал и, заметив тревогу в моих глазах, улыбнулся. — Жив. Критический период миновал, удалось стабилизировать. Теперь все зависит от его организма и от ухода.

Я понимал, что врачи обладают каким-то суеверием и никогда не говорят об улучшении состояния больного, поэтому сейчас я был особо благодарен доктору за его слова. Коля жив. Надежда вернулась ко мне, а с ним и холодная, цепкая ясность. Враг сделал свой ход. Значит, и мы должны отвечать.

Меня все же отправили обратно в палату, но уснуть я уже не мог. Лежал и смотрел в потолок, выстраивая в голове возможные варианты развития событий.

Ближе к вечеру следующего дня ко мне зашел отец. Он выглядел потрясенным и постаревшим. Известие о покушении на Хромова поразило его не меньше, чем по меня.

— Саша, как ты? Я только что у реанимации был, к Коле не пускают… — он бессильно опустился на табурет.

— Пап, — перебил я его, садясь на койке. — Слушай внимательно. Ты взял с собой телефон? Свою разработку, ТКСС-1.

Отец с недоумением кивнул, доставая из внутреннего кармана пиджака компактный, еще сырой прототип.

— Конечно. Всегда с собой. На случай, если из комиссии позвонят…

— Дай его мне, — тихо, но очень твердо попросил я.

— Саша, но… зачем? Ты же в больнице…

— Именно поэтому, — я встретил его взгляд, стараясь передать ему всю серьезность ситуации без лишних слов. — Он может мне понадобиться.

— Звонить по поводу Коли? — догадался он.

— Верно.

— Хорошо, береги его, — только и сказал он.

— Обещаю, что не сломаю, — пообещал я и спрятал телефон.

Едва отец ушел, я вытащил телефон из-под матраса. Тяжелый, угловатый прототип лежал на ладони, холодный и безмолвный. Он был моей единственной связующей нитью с внешним миром, моим оружием в этой вынужденной изоляции. Первым делом я набрал номер дежурной части городского УВД.

— Дежурная часть, сержант Прохоров, — раздался в трубке ровный голос.

— Здравствуйте, это корреспондент газеты «Заря» Александр Воронцов, — сказал я, стараясь придать голосу профессиональную твердость. — Интересует информация о криминальном происшествии, произошедшем в городе сегодня днем. Пострадавший Хромов Николай. Что-нибудь можете сообщить по существу?

В трубке повисла короткая пауза, слышался лишь шелест бумаг.

— Информация по уголовным делам на стадии расследования не разглашается.

— Понимаете, это очень важно, я лично знаком с пострадавшим, — я попытался добиться у дежурного сочувствия. — Это мой друг!

— Понимаю, — ответил дежурный без тени сочувствия. — Но правила есть правила. Обращайтесь в пресс-службу в рабочее время.

Раздались короткие гудки. Я сжал кулаки от отчаяния. Официально узнать не получилось, значит действуем по-другому. Я набрал номер Сидорина. Трубку сняли почти сразу.

— Слушаю, — его голос прозвучал устало, но собранно.

— Андрей Олегович, это Воронцов, — выпалил я. — С Хромовым беда. Его порезали. Тяжело. Он в реанимации областной больницы.

Сидорин резко выдохнул. Слышно было, как он зажигает сигарету.

— Чертовщина… Подробности?

— Я сам сейчас в больнице, на обследовании, поэтому толком ничего не знаю. Узнал случайно, когда его привезли.

— Это в той комнате, которую он снимает его порезали?

— Нет, где-то по пути домой.

— Бытовуха?

— Тоже вряд ли. Я успел спросить, кто это сделал. Он прошептал что нет.

— «Нет»? — Сидорин переспросил. — Это на что «нет»?

— Я спросил, Весна ли это был. Тот музыкант. У них там своя история… Коля с девушкой дружит, с которой раньше Весна этот ходил. Но Коля сказал: нет, не он. И потерял сознание. Андрей Олегович, прошу вас, узнайте, что там происходит. Я попытался узнать в дежурной части, но мне ничего не говорят.

— Хорошо, — коротко бросил Сидорин. — Сообщу, как только что узнаю. Ты сам как?

— Да я-то… Нормально в целом. Сейчас не обо мне. Перезвоните, как что-то узнаете.

— Понял. Держись.

Следующие несколько часов показались адом. Я метался по палате, не в силах найти себе места. Мозг лихорадочно работал, выстраивая и тут же опровергая версии. Если не Весна, то кто? «Сокол»? Метелкин? Кто-то, кого мы даже не знаем в лицо? Но зачем так грубо, так по-бандитски? Нож — это не метод профессионала-шпиона. Это почерк уголовников. Или… или это была тщательно спланированная имитация, подстава?

Утром, едва пробило восемь, я снова схватил телефон. Сидорин снял трубку на первом гудке.

— Ну что, Андрей Олегович? — спросил я, с трудом переводя дух. — Есть какая-нибудь информация?

— Дело, в общем-то, раскрыто, — без предисловий начал Сидорин. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась какая-то затаенная неуверенность. — Вчера вечером, в районе восьми, в соседнем квартале от больницы, был задержан гражданин. Пьяный в стельку, в крови с головы до ног. Оказался тот самый музыкант, Веснин, или Весна. Его нашли спящим в подъезде, в двух шагах от места, где, по предварительным данным, и произошло нападение на Хромова.

— Как это… не может быть… Что-то не сходится… И… он признался?

— В том-то и дело, что нет, — Сидорин хмыкнул. — Ничего не помнит. Говорит, ушел в запой после увольнения, последние два дня — провал. Но улики против него серьезные. Нож со следами крови нашли в кустах неподалеку. Очевидцы видели, как он вечером шатался в том районе и что-то бубнил себе под нос, явно не в себе. Следствие считает, что мотив — ревность, личная неприязнь. Мол, Хромов отбил у него девушку, вот он и решил сводить счеты.

— Но Коля сказал «нет», это не Весна! — тихо, но настойчиво повторил я. — Он был в сознании, он видел нападавшего.

— Я понимаю, — вздохнул Сидорин. — И я тебе верю. Но, Саша, посмотри на это глазами следователя. У тебя есть задержанный с уликами, и есть слова человека в коме, который, возможно, вообще ничего не говорил, а ты ему приписываешь. Чье слово весомее?

— Но ведь Коля сказал…

— Александр, послушай. Хромов сейчас в таком состоянии… Да он едва ли вообще тебя понимал, когда ты его спрашивал. Одно простое «нет» — это не алиби. Так что…

— Но это же подстава! — не сдержался я. — Кто-то все подстроил! Подбросил нож, испачкал его в крови… Весна просто козел отпущения!

— Возможно, — не стал спорить Сидорин. — Но, чтобы это доказать, нужны факты. А факты пока кричат об обратном. Я буду копать, обещаю. Но официально дело будет вестись в том ключе, что есть. И Веснин пока главный подозреваемый.

Мы закончили разговор. В палате было тихо. Соседи спали. А я сидел на кровати, и в голове у меня звучал один-единственный вопрос, от которого стыла кровь.

Если не Весна… то кто?

Кто-то, кто знал о его конфликте с Хромовым. Кто-то, кто мог выследить Колю. Кто-то, кто хладнокровно подставил несчастного алкоголика, зная, что тот не сможет оправдаться.

Работа профессионала. Чистая, точная, без единой погрешности. И этот убийца все еще на свободе. Где-то рядом. И теперь он знал, что его первая попытка убить Хромова провалилась. И наверняка готовился ко второй.

Тишину ночной палаты нарушил сдавленный, испуганный крик: «Не трогайте коллекцию! Отдайте альбом!»

Я вздрогнул, проснулся, сел на койке. В свете луны, падающем из окна, увидел, как мой сосед по палате Ростислав Игоревич мечется в постели, его лицо было искажено гримасой ужаса. Интеллигентная сдержанность, привычная ему днем, полностью исчезла, обнажив испуг.

— Ростислав Игоревич, — тихо окликнул его я, подходя к его кровати. — Проснитесь. Вам приснился кошмар.