Тим Волков – Курс на СССР: В ногу с эпохой! (страница 30)

Я слез с подоконника и захлопнул блокнот, в котором так и не написал ни строчки. В холле работал телевизор, все смотрели «Хроники пикирующего бомбардировщика». К Дню Победы всегда показывали хорошие фильмы.

Утром погода испортилась, пошел дождь, противный и нудный, как осенью. Сразу после обхода профессор Резниченко пригласил меня в свой кабинет.

— Ну-с, молодой человек, присаживайтесь! — Павел Петрович кивнул на стул и взял со стола заведенную на меня историю болезни. — Скажу Вам честно. Как-то все не очень хорошо.

Так я и не сомневался! Обследование проходил в крайне возбужденном состоянии, так что показатели могут быть совсем не те, что могли бы быть, если бы я не стрессовал.

— Не то, чтобы совсем плохо, — задумчиво глядя на меня, продолжал профессор. — Но, в армию мы вас не пустим. По крайней мере, в этот призыв. Летом и осенью еще понаблюдаем… Кстати, Петр Михайлович дал довольно интересное заключение… это психолог наш.

— А, веселый такой! — улыбнулся я и рассказал пару интересных курьёзов о жизни психологов из будущего.

— Профессия обязывает! — хохотнул доктор. — Кстати, Петр Михайлович специалист отменный! Но самое интересное не то, что он написал в заключении, а то, что сказал на словах.

— И что же он сказал? — спросил я, стараясь оставаться спокойным, хотя сердце предательски ёкнуло.

— Точно хотите знать? — прищурил глаза профессор.

— Павел Петрович, я весь внимание! — взмолился я.

— Ну, что ж, сами напросились, — профессор пожал плечами и после небольшой паузы добавил. — Смотрели фильм «Замороженный»? Недавно в «Ударнике» шел. Французская комедия с Пьером Ришаром.

Я молча кивнул, пока что толком не понимая, куда клонит доктор.

— Там, по сюжету, некто провел в заморозке около семидесяти лет, что ли… — напомнил Павел Петрович. — А потом его разморозили и, чтоб не шокировать, держали в неведении, имитировав старую, привычную ему, эпоху. Но, вот настал такой момент, когда он все узнал! Так вот… По мнению нашего уважаемого Петра Михайловича, с вами как раз такой случай! Только наоборот. Словно бы ваше сознание кто-то переместил, но, не в будущее, а в прошлое!

— Но… меня никто не замораживал… — пролепетал я.

Ничего себе, психиатр! «Веселый дядька». Да он раскусил меня, как белка орешек. По кусочку, полегоньку, хрум-хрум-хрум, и вот она истина. А впрочем, кто ему поверит-то? Тем более, в СССР!

— В общем, будем считать, что это шутка, — рассмеялся профессор, но как-то натянуто, не весело. — Но, клиническая картина искажена. Но, не волнуйтесь, вашей жизни ничего не грозит. Так что в понедельник мы вас выпишем. Сегодня же, извините, просто не успеваем оформить бумаги… Уж как-нибудь переживете выходные в отделении?

— Ничего, Павел Петрович, переживу, — ответил я, и ободряюще улыбнулся.

Я понимал, что выдвинутая им причина «не успеваем оформить бумаги» всего лишь отговорка. Просто ему хотелось бы пронаблюдать ещё пару дней за моим поведением. Вдруг появится что-то странное, о чем ещё, наверняка, поведал ему психолог.

В субботу посетителей пускали пораньше, но я никого не ждал. Родители навестить не обещали, думали, что сегодня выпишут и ждали звонка, когда меня можно было забирать домой. Пошарив в кошельке, я отыскал две копейки и уже собрался спуститься в холл, позвонить, когда в палату вошел Иван, механик из автопарка, здоровяк, но заядлый курильщик,.

— Сань, там тебя деваха какая-т спрашивает! Симпотная. В холе стоит…

— В холле? — уточнил я. — Так я как раз туда!

«Кто бы это мог быть?» — думал я, перепрыгивая через ступеньку. Может, из редакции решили навестить? Вот бы догадались пышек принести. Вообще то мама продуктов достаточно принесла, но вот сработала ассоциация: редакция-пышки.

Я увидел ее сразу! Зеленая болоньевая курточка, потертые джинсы, золотисто-каштановые локоны по плечам.

— Наташа!

— О, болезный! — обернувшись, Наташа бросилась мне на шею. — И как ты тут?

— Лучше расскажи, как сама! — прошептал я ей в самое ухо, прижав к себе крепко-крепко.

Проходившая мимо пожилая санитарка окинула нас укоризненным взглядом. Обниматься на людях в Советском Союзе было не принято. Тем более, целоваться! Правда, мы пока что не целовались, но выразительно посмотрела на дальний уголок где можно было укрыться за растущим в большой дощатой кадке фикусом.

— Ну, ну, рассказывай! — нетерпеливо спросил я, понимая, что если начнём целоваться, будет не до разговоров. — Как там все…

— Да как… — Наташа повела плечом, не сводя глаз с моих губ. — В общежитие приехала милиция. Вызвали на вахту, сказали, чтоб собиралась. Я и собралась…

— Я как представлю, что тебя этапировали как какую-то преступницу, в наручниках…

— Не, в кандалы не заковали, — широко раскрыв глаза удивилась она таким ассоциациям. — Просто в поезде сопровождали два милиционера. В штатском. Нормальные такие парни… задачки мне решать помогали. Ну, казусы.

— А тут?

— А тут меня сразу и освободили, — удивилась Наташа. — Извинились, дали что-то подписать… Там следователь такой хороший, молоденький! Игорь… м-м-м, Васильевич, кажется.

— Игорь Валентинович, — хмыкнул я, почувствовав ранее неизвестный мне прилив ревности. — Ишь… чего это ты его запомнила?

— Говорю ж, «хо-ро-ший», — по слогам произнесла она слишком выразительно, чтобы это было чем-то другим, кроме констатации факта работы профессионала. — Так быстро во всем разобрался, всем кому надо позвонил. Прежде всего в деканат. Объяснил, что произошла ошибка, чтобы мне не поставили незачет за неявку на экзамен. Так что сдам пропущенный в дополнительный день. Правда там будут те, кто не смог с первого раза сдать…

— Двоечники? — уточнил я. — На их фоне ты будешь шикарно выглядеть.

— Не только двоечники, — уточнила Наташа. — Ещё болезные и… арестанты.

Тут я не выдержал, и впился губами в её губы. Но долгого поцелуя не получилось. Кто-то проходил мимо и выразительно так покашлял. Пришлось снова встать «на пионерское расстояние», хотя руки друг друга крепко сжали.

— Мы даже фоторобот составили! — улыбнулась Наташа, снова вернувшись к основной теме разговора. — Это он мне сказал, что ты здесь и на служебном УАЗике сюда подкинул. Ну, ты вообще, как?

— Отлично, в понедельник обещали выписать, — улыбнулся я, почувствовав, что после поцелуя от ревности не осталось и следа. — Наташка, как хорошо, что ты здесь… Но, я-то до понедельника здесь… Вот что, я завтра на денечек сбегу!

— Не надо никуда сбегать, — строго сказала Наташа, пресекая все мои попытки нарушения больничного режима. девушка. — Я сегодня вечером уже уеду обратно. Кстати, за государственный счет! Даже к деду не зайду, чтоб лишний раз не нервировать. Ты смотри, не проговорись!

— Заметано! — с согласился я, хотя и с сожалением, а потом меня внезапно осенило. — Слушай, а дождь, кажется, кончился… Там, в саду, такая классная беседка есть.

Наташа ушла ближе к вечеру. Я проводил ее до ворот, и еще долго стоял и смотрел, как она стояла на остановке в ожидании троллейбуса. Когда она вошла в салон и села, помахал рукой и оставил свой пост у ворот. Сторож, наблюдавший за мной вздохнул с облегчением. Он то думал, что я сейчас отправлюсь в самоволку, и ему прилетит за это…

Красно-белый РАФик — «карета скорой помощи», сдико орущей сиреной и включенной мигалкой ворвался в открытые ворота, едва не сбив меня с ног. Резко остановился у приемного покоя, откуда уже выскочили медсестра и санитары с носилками. Наверно, кого-то с инфарктом привезли…

— Срочный, в хирургию! — крикнул выпрыгнувший из салона длинноволосый парень в белом халате.

— А что там? — поинтересовалась сестричка.

— Горячее ножевое! Кто нынче дежурный?

— Журавлев.

— Повезло парню…

Санитары вытащили из машины пострадавшего. Я посмотрел на него и сжался, увидев знакомое безжизненно-бледное лицо. Это был Хромов!

Черт… Неужели, Весна его все-таки достал?

Глава 14

Самое жуткое место в больнице у дверей в операционный блок. Даже случайно проходя мимо этого места ощущаешь какое-то особое чувство, будто находишься перед дверью, за которой открывается путь совсем в другой мир. Откуда не все возвращаются. Только там можно увидеть настоящие человеческие чувства. Там отключаются все эмоции и срываются маски, включается опыт, профессионализм и желание не дать попавшему туда не по своей воле уйти безвозвратно. И только один человек остаётся совершенно безучастным ко всему этому. Тот, кого везут на каталке.

Санитары в белых халатах на мгновение остановилась перед закрытой дверью, и я смог протиснуться к лежащему на носилках Хромову.

— Коля! Кто тебя так? Это Весна? — я прикоснулся к его холодной, кажущуюся безжизненной, кисть.

Он медленно приоткрыл веки. Губы его дрогнули, и я едва разобрал хриплый, полный леденящей уверенности шепот:

— Нет…

Больше он ничего не успел сказать. Санитар оттолкнул меня, и дверь в операционную захлопнулась с тихим щелчком.

«Нет» напряженным набатом пронеслось у меня в голове. Значит это не банальная ревность отвергнутого соперника, а все гораздо, гораздо хуже.

В коридоре показалась дежурная бригада, направляющаяся в операционную. Я узнал того самого Журавлёва, который сейчас будет делать операцию. Наверняка ему что-то известно о характере ранения.

Я метнулся к нему, но он лишь бросил на меня суровый, отрешенный взгляд поверх маски.