Тим Волков – Курс на СССР: На первую полосу! (страница 33)
Мимо пробежал Серега Плотников. Проскочил как ужаленный. Вернулся, огляделся, вновь убежал. Снова прибежал.
— Ты чего? — спросил я. — По срокам сдачи горишь?
— Да если бы! Сань, ты не представляешь! Завтра ко мне записан человек на интервью! Сам Иван Игнатьевич Потапов!
— Кто это? — спросил я рассеянно — не до этого сейчас было.
— Да как кто⁈ — всплеснул руками Плотников. — Заведующий отделом пропаганды и агитации горкома! Человек-легенда! Говорят, он запросто может снять с должности за одну неточную цитату классиков! А я должен брать у него интервью о подготовке к декабрьским торжествам… Он терпеть не может глупых вопросов! А я… Начнут волноваться, что-нибудь не то скажу… Что делать-то?
Мозг, занятый анализом совсем других проблем, выдал самое простое и бытовое решение, лишь бы отвязаться.
— Ну, задобри его чем-нибудь, — отмахнулся я. — Едой, например. Слышал, на полный желудок начальство добреет. Что он, не человек что ли?
Я вновь вернулся к созерцанию чистого листа, как Сергей вдруг замер, а на его лице расцвела улыбка.
— Едой… — прошептал он, словно узник, увидевший ключ от своей камеры. — Сань, да ты гений! Едой!
Он схватил меня за плечи, его глаза сияли.
— Чего? — пробурчал я.
— Людмила Ивановна! Ее пирожки! Помнишь, с капустой и яйцом, какие она на прошлое собрание пекла? Объеденье! Он просто обязан смягчиться! Обязан!
Не дожидаясь моего ответа, он рванул к кабинету, репетируя на ходу себе под нос предстоящую просьбу: «Людмила Ивановна, родная, только вы можете меня спасти… Нужен ваш фирменный кулинарный гипноз…»
Я остался стоять один, глядя ему вслед. В какой-то момент мне стало почти завидно от этой простой, бытовой проблемы Сергея.
Я вновь уставился на блокнот, с силой ткнул стержнем в бумагу. На странице осталась уродливая клякса. Я вырвал лист, смял его и швырнул в корзину. Начал снова, выводя:
«Благодаря слаженным действиям сотрудников органов внутренних дел и ОБХСС…»
На следующее утро Гребенюка, конечно же, не выпустили. Выгадав минутку, я сгонял в отделение милиции, но меня к нему не пустили. Пришлось возвращаться в редакцию ни с чем. Там я и столкнулся с весьма импозантным гостем, видимо тем самым Иваном Игнатьевичем Потаповым.
Это был человек из каменной породы, такие хорошо смотрятся в граните, в виде памятника. Высокий, грузный, в безупречно сидящем темно-сером костюме и таком же галстуке. Лицо его, с тяжелой, резко очерченной челюстью и густыми седыми бровями, казалось, впечатывалось в память мгновенно.
Холодный оценивающий взгляд гостя медленно прополз по кабинету, отмечая пустое рабочее место Плотникова.
— Где журналист, у которого мне назначено? — надменным голосом произнёс он. — У меня нет времени ждать его!
— Он скоро будет, — ответил я, чувствуя, как электризуется воздух. — Гость явно не любил такого отношения к себе.
— Это что за расхлябанность? — продолжал он накручивать сам себя. — Я этого так не оставлю!
Людмила Ивановна засуетилась, залепетала что-то о возможной задержке в транспорте. Но это только разожгло гнев гостя.
На голоса вышел Николай Семенович. Быстро все поняв, стал приглашать Потапова к себе, предлагая чай. Но заведующий отделом пропаганды лишь молча прошел к столу Плотникова и уселся в кресло для посетителей, демонстративно взглянув на часы. Воздух стал вязким, как кисель. Все понимали, каждая минута опоздания усугубляет грядущий разнос.
И вот, спустя пятнадцать мучительных минут, в редакцию ворвался Сергей. Вид у него был потрясающий. Куртка в рыжих подтеках, на коленке явный след от падения, одна рука прижимала к груди помятую картонную коробку, от которой исходил слабый, но волнующий аромат свежей выпечки. Лицо его выражало вселенское отчаяние.
— Иван Игнатьевич! — выдохнул он, замирая перед начальником. — Прошу прощения за опоздание! Непредвиденные обстоятельства…
Потапов медленно поднял на него взгляд, который должен был испепелить провинившегося журналиста на месте.
— Обстоятельства? — ледяным тоном переспросил он. — На советской работе обстоятельствами не оправдываются, товарищ Плотников. Вы заставили ждать себя. В былые дни вас за такое…
— Я… я понимаю… — Сергей безнадежно посмотрел на коробку в своих руках. — Я хотел… создать более располагающую атмосферу для беседы. Людмила Ивановна вот, пирожки испекла… Но по дороге…
— Что? — с издевкой спросил Потапов. — Вы решили перекусить? Судя по вашему виду, вы еще и поспать умудрились, прямо на земле. Что за вид⁈ А ведь вы журналист!
— Я… — начал Сергей, потом сделал паузу, собираясь с духом, и вдруг выпалил всю историю, глядя в пол. — Видите ли, я шел и увидел у помойки пса. Очень худого, грязного… И с такими грустными глазами… Он смотрел на меня, Иван Игнатьевич, как будто просил… А у меня в руках была эта коробка… И я… я не выдержал. Достал один пирожок, дал ему. А он… а он схватил всю коробку и попытался удрать! — голос Сергея дрогнул от пережитого потрясения. — Я за ним… Мы боролись… В общем, — он с горьким видом протянул слегка помятую, с торчащими клочьями картона коробку. — Удалось отбить только половину. Остальное… он съел. Простите.
Он стоял, понурившись, готовый принять любую кару, будто школьник, разбивший окно.
В редакции стояла мертвая тишина. Все замерли в ожидании взрыва. Николай Семенович закрыл глаза. Все понимали, скандала не избежать. И сейчас полетят настоящие молнии…
Иван Игнатьевич Потапов несколько секунд молча смотрел на помятые пирожки, потом на грязную куртку Сергея, на его несчастное лицо. И вдруг… его гранитные черты дрогнули. В уголках строгих губ заплясали морщинки. Он негромко, но отчетливо фыркнул. Потом еще раз. И вдруг раздался его низкий, раскатистый, совершенно неожиданный смех.
— Боролись с псом за пирожки? — на его лице, наконец, появилось что-то человеческое, даже теплое. — Да вы, я смотрю, парень боевой!
Он взял из коробки один пирожок, осмотрел его с видом знатока и откусил.
— Н-да… и в самом деле вкусные. Жаль, вашему четвероногому оппоненту досталось больше, — он снова усмехнулся. — Ладно, успокойтесь, товарищ Плотников. Ваше… сострадание к братьям нашим меньшим, хоть и в ущерб служебному долгу, в данном случае засчитывается. Садитесь.
— Правда⁈ — такого поворота событий не ожидал никто, в особенности Сергей.
— Правда, — кивнул он, улыбнувшись. И совсем тихо начал говорить, словно на исповеди. — Собак я понял и полюбил еще на фронте. Под Воронежем зимой сорок второго наш взвод попал под миномётный обстрел. Меня, молодого лейтенантишку, ранило в ногу осколком, засыпало землёй в воронке. Сознание терял, сил кричать не было. Считал уже, что всё… И вдруг слышу, рычит, скребёт что-то рядом. Это была овчарка, собака связистов из соседней части, сама раненная в бок. Она откопала меня, легла рядом, грела своим телом и лизала лицо, не давая уснуть. Так нас и нашли санитары, по её скулёжке.
Он помолчал, глядя в окно, словно видя перед собой не зареченские улицы, а ту самую снежную воронку.
— Ту собаку звали Джульбарс. Её выходили, и она до конца войны при нашем полку и служила. Умнейшее было создание. Команды все понимала, хотя ее такому не учили. Даешь ей команду: «Песню запевай, Джульбарс», а она подвывать начинает, ей-богу поет! После Победы я её к себе забрать хотел, да не довелось. Подорвалась на старой мине при разминировании уже после мая… — Иван Игнатьевич тяжело вздохнул и отряхнул крошки с ладоней. Его взгляд снова стал собранным и начальственным, но в глубине глаз ещё теплилась та самая, фронтовая теплота. — Так что ваш поступок, товарищ Плотников, я понимаю. Иногда накормить голодного пса это не слабость. Это долг. Ну, ладно, что-то мы тут не по делу отклонились. Давайте, какие у вас там вопросы подготовлены.
Затяжной дождь со снегом, идущий вот уже несколько дней почти без остановки, наконец закончился, сменившись под вечер колючим, промозглым ветром. Я шел домой, уставший и вымотанный внутренней борьбой. Мысли о Гребенюке так и не отпускали. Брел на автопилоте, не глядя по сторонам.
Проходя мимо улицы Маяковского, наступил на развязавшийся шнурок. Ругаясь про себя, я присел на корточки у стены гаража, чтобы завязать его. И в этот момент услышал голоса. Сдержанные, но достаточно четкие, чтобы различить их. Один из них мне был знаком.
Голоса доносились из-за угла дома, где жил Метелкин.
— Ну, малец, давай, вспоминай, — это был низкий, вкрадчивый голос Виктора Сергеевича, который я узнал бы из тысячи.— Как он выглядел? Тот, кто тебе два рубля дал.
Я быстро сообразил о ком идет речь и замер, не в силах пошевелиться.
Осторожно, буквально на сантиметр, я высунул голову из-за угла гаража.
Картина была, как в плохом детективе. У подъезда ждала черная «Волга», но Метелкин в своем дорогом пальто, несмотря на непогоду, не спешил сесть в салон, а стоял чуть в стороне, слегка наклонившись. Перед ним, понурив голову, стоял один из тех пацанов, которых я попросил подбросить Виктору Сергеевичу письмо с фотографией. Лицо пацана было бледным, губы дрожали. Рядом, с ними побагровев от ярости, топал ногой тот самый консьерж.
— Он, ясное дело, ихний предводитель! — рычал консьерж, тыча пальцем в пацана. — Я его сразу запомнил! Морда хулиганская! Это он забегал, когда я за другими гонялся! Точно он!