Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 26)

Элизелд бросила сигарету на линолеум и раздавила ее носком кроссовки.

– Yo volvere, – сказала она, – quando usted no esta tan ocupado. – Я вернусь, когда вы будете не так заняты.

Она повернулась и широким шагом вышла из «ботаники» на тротуар Сото-стрит. Задыхаясь, она ловила открытым ртом холодный утренний воздух, но чувствовала, как по ребрам слева бежит струйка пота.

«Это действительно было лицо Фрэнка Рочи, – думала она. – Боже!»

Ее собственное лицо было ледяным, как будто ее только что поймали на каком-то ужасном преступлении, и ей хотелось спрятаться, исчезнуть с этой улицы, из этого города, из-под самого неба.

Она до сих пор хранила письмо от Фрэнка Рочи в бумажнике, в заднем кармане этих самых джинсов. Ей хотелось выбросить его, выбросить бумажник, избавиться от всех бумаг и удостоверений.

Один из них наконец явился в действительности, убеждала она себя, яростно мотая головой и чуть ли не бегом удаляясь от уличившего ее прилавка «Ботаники». Тот последний сеанс, два года назад, действительно сработал, чтоб его… Все получилось! Доктор Олден, вечно пьяный старый говнюк, был прав, советуя мне уволиться. Надо было послушаться его, послушаться этих чертовых медсестер, несмотря даже на то, что, ругая меня, все они заблуждались в причинах. Я убила этих троих пациентов, которые умерли в конференц-зале клиники, и на мне лежит ответственность за то, что многие из них пострадали, а кое-кто до сих пор находится в той или другой психиатрической больнице.

Анжелика Элизелд живо помнила те два раза, когда ее вызывали в кабинет доктора Олдена.

– Войдите, – сказал он, когда она подошла по коридору к его отгороженному отсеку, напоказ набитому книгами. – Доктор Элизелд, будьте любезны закрыть дверь и присаживайтесь.

Олден, глава постоянного штата больницы округа Хантингтон-парк в Санта-Фе, назначенный на эту должность из политических соображений, лохматый, с желтыми от никотина пальцами, половину времени бывал пьян. Тридцатидвухлетняя Элизелд была психиатром с титулом «директор по медицинскому образованию для психиатрической подготовки». Она проработала в окружной больнице уже два года и в девяностом году заработала 65 000 долларов.

И она чувствовала, что заслужила эти деньги. После интернатуры она осталась в окружной больнице, исходя из поистине альтруистических соображений, а не только потому, что это был путь наименьшего сопротивления – обстановка, напоминавшая о странах третьего мира, гарантировала ей опыт, на какой в более благополучных районах нельзя было рассчитывать, и ей действительно хотелось посодействовать людям того круга, какой обычно не имеет доступа к психиатрической помощи.

Перегнувшись через стол, Олден протянул ей сложенный лист бумаги.

– Это принесла мне сегодня утром старшая сестра, – сказал он с вымученной улыбкой. – Вам надо бы прочесть, что тут написано.

Докладная старшей сестры Олдену, осуждавшая Элизелд и ее методики, заканчивалась словами: «Медсестры и другие сотрудники утратили доверие к доктору Элизелд и снимают с себя ответственность за выполнение ее предписаний».

Элизелд давно усвоила, что в каждой больнице на деле заправляет средний медицинский персонал, и ни один начальник не решится пойти на конфликт с ним, однако же дерзко взглянула на Олдена.

– Мои пациенты идут на поправку. Спросите медсестер, пусть они сами скажут, каково состояние моих пациентов в сравнении с больными других докторов.

Олден продолжал растягивать рот в фальшивой улыбке, но при этом откровенно хмурился.

– Нет, мне совершенно не нужно спрашивать их. Вы должны знать не хуже меня, что вашим методам не место в современной больнице. Куклы вуду! Спиритические доски Уиджи! И сколько свечей вы держите на полках – этих, длинных с… с картинками святых и… и Бога, и Девы Марии? Разве может быть какая-то польза от… от седобородого Бога, европеоида, мужчины, размахивающего скипетром, свесившись с облаков! А тут еще растафарианские и сантерианские атрибуты! В вашем кабинете пахнет, как в церкви, а выглядит он точь-в-точь как палатка какого-нибудь невежественного мексиканского гадальщика!

Элизелд вдруг подумала, что ей стоило бы привести с собою свидетеля. Она произнесла ровным голосом:

– Эти методы больше не…

– Куклы вуду! Доктор Элизелд, я не могу поверить, что вы верите в такое…

– Я не верю в них, во всяком случае не больше, чем в то, что кляксы Роршаха на самом деле являются изображениями чудовищ! – Она заставила себя глубоко перевести дух. – И правда. Послушайте. При помощи гадания пациентов на картах и планшетах я привожу их к внеличностной объективации – учить воспринимать как объекты самих себя, своих супругов, родителей, детей. Гадание позволяет мне определить, не принуждая пациента к разговору, проблемы, которые глубоко беспокоят их, травматический опыт, который они подсознательно считают необходимым обнародовать. Множество людей не способно к абстракциям, требующимся для того, чтобы увидеть какие-то предметы в кляксах или увидеть мотивации в ситуационных рисунках, похожих на раскадровки к «Проделкам Бивера». Но если дело касается символов, привычных им с рождения…

– Вопрос закрыт, – набравшись решимости, перебил ее. – Я приказываю вам вернуться к стандартным психиатрическим методикам.

Элизелд понимала, что это значит, – уделять на прием каждого пациента не более десяти минут, на протяжении которых можно лишь пролистать историю болезни, спросить о самочувствии, проверить назначения и, возможно, внести в них незначительные изменения, и все сводится к вялотекущей поддержке, по большей части при помощи торазина.

Она вышла за дверь, не сказав ни единого слова, но не намеревалась подчиняться приказу. Если приемные всех остальных психиатров выглядели одинаково – металлический стол, памятки для пациентов, приклеенные скотчем к стенам, шкаф с ячейками, забитыми историями болезни, в углу игрушки для детей пациентов, то кабинет Элизелд походил на обитель ведьмы, где на полках стоят церковные свечи velatorio[18], на стенах висят изображения Иисуса, Марии и разлагающегося трупа Лазаря, а бумаги на столе прижаты гадальными досками и хрустальными шарами. У нее имелся даже (и часто использовался с очевидной пользой) громадный шар-8; когда его переворачивали, в окошке всплывали послания вроде «Желаю удачи» и «Истинная любовь». Простая фраза «Как вы считаете, это может иметь отношение к вам?» в сочетании с какой-нибудь из этих непривлекательных игрушек сплошь и рядом помогали высвободить жизненно важные страхи и обиды.

Некоторые из других врачей психиатрического отделения любили говорить о подъеме «духовного просвещения» своих пациентов и использовали в этих разговорах невнятный жаргон мистики нового века, но даже они считали подход Элизелд к спиритизму вульгарным и оскорбительно утилитарным – тем более что Элизелд настаивала, что никакой вид спиритизма не содержал ни крупицы правды.

Она также никогда не следовала поветрию ставить модные виды диагнозов. В то время психиатры сплошь и рядом имели обыкновение раскрывать детские воспоминания о сексуальном насилии (о котором прежде никто представления не имел), так же как десятью годами ранее у всех пациентов диагностировался «гнев», который необходимо «осознать и подчинить». Элизелд была уверена, что следующими эмоциями, от которых пациентам предпишут избавляться, станут вина и стыд.

Сама она считала, что вина и стыд часто являлись здоровыми и соответствующими реакциями на прошлое поведение.

В результате ее снова призвали в кабинет Олдена.

На сей раз он просто предложил ей подать заявление об уходе. И добавил, что, если она не уволится добровольно, он внесет ее в черный список Организации экспертной оценки и Национального регистра врачей, запрещающий обслуживать любых пациентов по программам Медикейр или Медикэйд и, таким образом, закроет для нее возможность работы в любой больнице страны.

Он предоставил ей для раздумий выходной день, и она расхаживала по гостиной своего дома в Лос-Фелисе и представляла себе, как обратится в «60 минут» и «Лос-Анджелес таймс» и как выведет на чистую воду систему психиатрической помощи округа, разобьет косных и самоуверенных медсестер и займет место Олдена. Но к следующему утру она поняла, что не сможет выиграть эту борьбу, – и в конце концов приехала в больницу и без единого слова положила на стол начальнику заявление об уходе.

После этого она занялась частной практикой. Какой-то хиропрактик согласился сдавать ей по вторникам свой офис на Альварадо-стрит, а в остальные дни недели она работала секретарем юридической фирмы в центре города.

Ее вторничный психиатрический бизнес поначалу шел очень вяло – два-три пациента, иногда пятидесятиминутный групповой «сеанс», но благодаря хорошим результатам она попала в поле зрения местных фирм и даже из округа, и уже через шесть месяцев она переехала в собственное помещение, располагавшееся на Беверли между дантистом, работавшим в кредит, и офисом по автострахованию. Вскоре ей пришлось нанять секретаря, который помогал с корреспонденцией и составлением счетов для страховых компаний.

Наконец, ночью на Хеллоуин в 1990-м она провела последний из своих сеансов. И это случилось на самом деле.