Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 25)

Он вскинул руки над головой и потер костяшками пальцев скальп, поросший обильно седеющими коротко подстриженными волосами.

– И все же, – продолжал он, – и на ее столе порой проскальзывают дорогие фишки, и сейчас она разволновалась из-за одной из них. – Он встал и потянулся, расправив широкие плечи. – Я намерен отобрать у нее эту фишку. – Он представил себе ярко раскрашенные игрушки под рождественским деревцом. – Дети… – задумчиво произнес он. – Есть ли у Лоретты дети – хоть биологические, хоть приемные? Выясните, и если есть, то разыщите. Продолжайте контролировать ее телефонные переговоры. – Он посмотрел на Канова. – Что есть насчет Огрызка?

– Вы имеете в виду Жуть? – уточнил Канов. – Николас Брэдшоу. Полагаю, что судебные иски к нему еще не аннулированы. Мы не сомневаемся, что он мертв.

– Лоретта не сомневается, что он жив.

Канов небрежно махнул рукой.

– Или пытается кого-то обмануть, делая вид, будто так считает. Все сводится к тому, что он действительно умер. Мы использовали самые разные резонаторы при исследовании домов, где он жил, и в его старом адвокатском офисе в Сил-Бич, и никто не обнаружил звучащих линий жизни, которые были бы связаны с ним. Те, что вроде бы связаны с ним, обрываются примерно в 1975 году, когда он исчез.

– Что еще за резонаторы? – Обстадт ненавидел любое словоблудие.

Канов пожал плечами.

– Испанские brujas[14], группа физиков из Южно-Калифорнийского университета, аутичные дети, собаки, натасканные на привидений, даже лишенный сана католический священник, два буддистских монаха; мы давали ЛСД нескольким игрокам в покер, и они однажды ночью сыграли в его офисе шестьдесят-семьдесят конов картами Таро. Мы также взяли несколько слепых фехтовальщиков и снимали их действия, высматривая спонтанные разрывы дистанции, но так и не дождались никаких путеводных эффектов. И все электрические приборы, электронные устройства, телевизоры и компасы ведут себя нормально.

– Что ж, мертв, значит, мертв, – сказал Обстадт, – и его дух не ошивается в тех местах, которые вы проверяли. Мог ли он стать блуждающим?

– Если он умер где-то в этих краях, то не мог – больше похоже на то, что он рассеялся или съеден. В 1962 году была опубликована книга «Жуть» – сборник интервью с ним, – но мы не нашли ни единого экземпляра ни в библиотеках, ни в книжных магазинах, ни в лавках старьевщиков. Нам удалось разыскать с дюжину памятных альбомов школы, в которой он учился, за разные годы, но все страницы, где должно было находиться его изображение, оказались пустыми. Его родителей кремировали – этим занималась компания «Нептун», – а вот его крестный отец похоронен на голливудском кладбище, рядом со студиями «Парамаунт», и мы постоянно посыпаем землей надгробный памятник старика, но его почистили только один раз, и то оказалось, что это сделал кладбищенский уборщик.

Обстадт кивнул.

– Лады. – Он поднялся и прошел по ковру к окну, обращенному на восток. – А сейчас отправляйтесь-ка вы в Венис. Разберитесь в этой истории с рыбой и крабами.

Глава 14

– Я бы хотела купить яйцо, если можно, – робко сказала она наконец. – Почем они у вас?

Один из них наконец-то явился в действительности. Возможно.

Анжелика Антем Элизелд стояла посреди крошечного ботанического магазина и с негодованием взирала на гнусные товары, выставленные на продажу. На одной стене была развешана добрая сотня маленьких целлофановых пакетиков с сушеными травами и халтурно скрученные тряпичные «куклы вуду» по два доллара за штуку, на полках у противоположной стены выстроились десятки склянок с этикетками вроде «ABRE CAMINO» и «LE DE VETE DE AQUI» – масло «ДЛЯ ОТКРЫВАНИЯ ПУТИ» и «ЗАКРОЙ ГЛАЗА ЗАКОНА» – и аэрозольные баллончики с подписями «СВЯТОЙ МИХАИЛ-АРХАНГЕЛ» «ВЕЛИКИЙ ДЖОН-ЗАВОЕВАТЕЛЬ» («Опрыскайте все окружающие территории. Перекреститесь. Повторяйте опрыскивание по мере необходимости»). В стеклянной витрине возле кассы лежало множество книг с цветными изображениями Иисуса, и Святой Девы Гваделупской, и дьявола на обложках – одна, под названием «Conjuro del Tobaco»[15], написанная Гильермо Сениса-Бендигой, была, по-видимому, практическим пособием по предсказанию будущего при помощи сигарного пепла.

Она просидела на автовокзале на 7-й улице до рассвета, а потом положила свою парусиновую сумку в шкафчик камеры хранения и пошла пешком на восток, через мост 4-й улицы в старый район Бойл-Хайтс, где она росла после переезда из Норко. Полицейские, привозившие окровавленных мексиканцев в больницу на Линкольн-Хайтс, всего в нескольких кварталах по Сото отсюда, всегда называли этот район участком Холленбек, но Элизелд нравилось название «Бойл-Хайтс», и она, оказываясь на этих узких улицах, всегда старалась смотреть на старинные викторианские дома ремесленников былых времен, а не на бары, винные магазины и ropa usada – лавки поношенной одежды.

И она по неизвестной причине почему-то всегда очень терялась, попадая в такие ботанические магазины.

Две молодые женщины за прилавком тараторили на самом что ни на есть уличном испанском языке, не обращая внимания на Элизелд.

Элизелд нахмурилась, не зная, как отнестись к тому, что ее приняли за англо[16], но лишь нетерпеливо поморгала, глядя по сторонам, и не подала виду, что понимает разговор. Одна из женщин уверяла другую, что туристке скоро надоест, и она уйдет, а вторая развивала тему стирки и напоминала подруге, что в субботу Хеллоуин и поэтому лучше не оставлять постиранное белье на улице, если той ночью пойдет дождь: «La ropa estara mojado en te espiritu, y olada mal por meses» – «Белье пропитается настоем призраков, и потом несколько месяцев не избавишься от вони».

«Что поделать, таков стиль», – мрачно подумала Элизелд. Все ужасы, в которые ее приучили верить, брали начало из ортодоксального католицизма.

Ей вспомнилось, как ее однокурсник в УКЛА[17] объявил, что он католик. Элизелд тогда спросила у него, как может образованный человек действительно верить, например, в то, что ребенка можно вылечить от лихорадки, катая по нему сырое яйцо, – и испытала унижение, когда ей объяснили, что в католической доктрине нет ничего подобного, и спросили, где она набралась таких глупостей.

Она, конечно же, предпочла рассмеяться, будто пошутила, а не рассказывать правду, что ее мать считала и причастие, и процедуру катания яиц по телу больного человека – или сжигание васильков, или поедание бумаги с нацарапанным заклинанием – составляющими одной и той же веры.

На стеклянной крышке прилавка лежали пластмассовая зажигалка и открытая пачка «Мальборо», и Элизелд, которой книга о сигарном пепле напомнила об излюбленном фокусе бабушки, порывисто положила на стекло десятицентовую монетку и вынула сигарету. Женщины умолкли и уставились на нее, но не стали возражать, когда она закурила.

Она быстро пыхала сигаретой, не затягиваясь, и когда столбик пепла достиг полудюйма, она стряхнула его на стекло и быстрым движением кончика пальца размазала его в виде шестиконечной звезды Давида. Потом она дымила еще полминуты, а женщины настороженно наблюдали за нею с той стороны прилавка. Элизелд тщательно вытерла правую руку о бок своих джинсов.

В конце концов она стряхнула длинный столбик пепла в сухую ладонь, сжала кулак, растерла пепел пальцами и приложила ладонь в середину звезды.

Если все сделать правильно, основание ладони оставит отпечаток, похожий на бороду, а ногти подогнутых пальцев выскребут чистые пятна, похожие на затененные глазницы, а потом еще мазнуть по лбу из пепла, и получится лицо, схожее с ликом Иисуса, в первую очередь благодаря бородке и штрихам, напоминающим терновый венец. Этим якобы чудесным образом бабушка Элизелд выжимала слезы у взрослых мужиков.

Элизелд убрала руку – получилось неплохо.

Одна из женщин перекрестилась, вторая открыла было рот, чтобы что-то сказать, – и тут рисунок из пепла на стекле задвигался.

Элизелд опустила взгляд, когда глаза женщины широко раскрылись, и она сделала шаг назад, и в первый миг решила, что ее грубый рисунок пошевелил сквозняк, но картинка из пепла сама перерисовывала себя. Ломаные линии, изображавшие терновый венец, плавно изогнулись и обрели сходство с непокорными кудрями, широкое пятно бороды тоже переоформилось и превратилось в подбородок и брыли жирного лица. Пепел, окружавший провалы глаз, сложился в тонкий узор, изображавший мешки и морщины.

Элизелд мимолетом подумала, что ее ладони слишком влажны для того, что повторить эту штуку. Кровь громко пела в ее ушах, и она ухватилась за металлический край витрины, потому что чувство равновесия вдруг отказало.

Она узнала лицо. Это был Фрэнк Роча, один из пациентов, умерших во время последнего сеанса групповой терапии в клинике Элизелд в ночь Хеллоуина два года назад.

Затем расплывчатое изображение рта обрело четкость, как творог, твердеющий в молоке, если добавить туда уксуса, губы раскрылись и зашевелились. Звука, конечно, не было, и Элизелд не могла читать по губам, но она судорожно шлепнула рукой по пепельному изображению, да так, что чуть не разбила стекло.

Выражение ее лица, когда она посмотрела на женщин, было, вероятно жутким, потому что они обе попятились к телефону-автомату, висевшему на задней стене.