Тим Пауэрс – Последние дни. Том 2 (страница 29)
Кути смотрел мимо нее и думал, что гирлянды чеснока и сушеных стручков красного перца, свешивающиеся из-под высокого потолка, за последние несколько минут утратили яркость и даже начали слегка просвечивать, и все же он безнадежно мечтал о возможности забыть свою жизнь и сделаться одним из здешних постояльцев.
Старуха тихо продолжала, возможно, разговаривая сама с собой:
– Некоторое время после этого я просто плавала в серой, похожей на пластинку дагеротипа призрачной изнанке города, потерянная, держась по большей части близ «Клифф-хаус» в Сатро, на Пойнт-Лобос и Лэндс-энде. Для меня это было временем очистительной ссылки, как для Ариадны, брошенной на Наксосе неверным любовником Тесеем. Наконец, через три Пасхи и три дня после моей смерти, бог милосердно вернулся за моим призраком и попутно стер Йербу-Буэну с лица земли.
Она посмотрела на Кути, и взгляд ее разноцветных глаз снова сделался острым.
– Для меня, – сказала она, – одиннадцатое января – это открытая дверь наступающего года, и в тот день я смогла обратиться к вам, людям, и попытаться рассказать обо всем, что вы должны были сделать. И я ходатайствовала за вас всех перед богом – в ту ночь он вырвал двух ваших друзей из сумасшедшего дома и позволил призвать призрак короля и отвезти их прямо туда, где находился ты, где находилось его тело. Вы получили неограниченную помощь.
– Сомневаюсь, что мы все сделали правильно, – сказал Кути.
– Вы ошибались едва ли не во всем, – согласилась она, – и накопили большие долги.
С полки, забитой старыми серыми поваренными книгами и бухгалтерскими папками, она вытащила поразительно современную огромную книгу в мягкой обложке, испещренной яркими красными и зелеными завитками, с надписью «ФРАКТАЛЫ» большими красными буквами на гладкой поверхности. Открыв книгу, старуха показала Кути цветное изображение то ли пламени, то ли папоротника, то ли щупалец осьминога, выставленных из бородавчатой, шаровидной черной фигурки.
– Тебе случалось когда-нибудь видеть это? – мягким голосом спросила она, указывая на более четкое изображение силуэта, состоящего из пяти долек и похожего на толстого человека с маленькой круглой головой, пухлыми руками и круглыми ягодицами.
Кути смог лишь отвести взгляд от картинки, кивнуть и схватиться за горло, подавляя внезапный приступ тошноты. Это был тот самый силуэт, который появился на экране – в комнате мотеля утром, после того как Арки налил пива в телевизор, и он же на мгновение заслонил от Кути симпатичную китаянку, когда Кути впервые увидел ее сегодня на улице Игроков.
Мамаша Плезант вздохнула и покачала головой.
– Ох, сынок, это смерть, та составляющая нечестивой троицы бога, которая является карающей смертью и очень любит, ты уж не сомневайся, заключать с людьми ужасные сделки. Именно эта личность бога пришла ко мне первой в то холодное утро одиннадцатого января и потребовала плату за то, что я срубила виноградную лозу в оранжерее Макондрея – низложила бога виноградной лозы, убила короля растительности, обезглавила Зеленого Рыцаря. В древней истории его называли квинотавром; он в темные века дал власть франкскому королю Меровею – пришел к нему в образе говорящего медведя, и Меровей отрубил ему голову… и он вернулся под именем, – она постучала по странице, – Пипина Толстого и убил дальнего потомка Меровея, Дагоберта, положив тем самым конец древней династии Меровингов. Известно также, как сэр Бертилак, Зеленый Рыцарь, встретил сэра Гавейна в Зеленой Часовне в Новый год, через год после того как Гавейн отрубил голову Бертилаку, чтобы получить эту плату в счет долга. И многие другие, сознательно или нет, позволившие квинотавру в той или иной степени взять верх над собой, всегда возвращаются, чтобы потребовать плату натурой за свои убийства.
Мамаша Плезант, похоже, слегка расслабилась, хотя продолжала хмуриться.
– Тебе пора идти, сынок. Новый год совсем близко. Квинотавр не всегда забирает жизнь, которую ему задолжали, – Зеленый Рыцарь не обезглавил Гавейна, а лишь поцарапал ему шею, потому что тот проявил мужество. Прояви мужество и ты.
– Мужество… – повторил Кути, и это слово напомнило ему о Трусливом Льве из страны Оз. При воспоминании о том, как он смотрел этот добрый и наивный фильм по телевизору в «Солвилле» в блаженные дни – задолго до появления красного пикапа, задолго до того, как стал убийцей, – на его глаза навернулись слезы.
Она вытащила закладку, лежавшую между последними страницами книги, и протянула ее Кути.
– Вам всем следовало прийти ко мне за этим пораньше. Теперь-то ваш король стал королем-самоубийцей, и вы должны держать его в своей колоде – он, видишь ли, безоговорочно сдался и ждет приказов, любых приказов вообще. Но иногда бог бывает милостив – эти заповеди не изменились. – Она протянула листок; Кути взглянул на него, но оказалось, что там стихи на латыни, которые он не мог прочесть. – Ты приведешь сюда своих спутников, – продолжала старуха, – и заберешь меня с собой. Бог по-прежнему благосклонно взирает на вашего короля и желает, чтобы вы все преуспели в возвращении его к жизни: одному из свиты вашего короля бог обязан доброй услугой. Но теперь это обойдется каждому из вас гораздо дороже, чем когда-то. Сынок, твой
Мамаша Плезант поставила на место книгу, а затем отодвинула несколько банок от хлебницы на столе, разбрасывая пыль и разрывая паутину. Кути посмотрел по сторонам и увидел, что кухня за последние несколько мгновений утратила всю свою опрятность и ухоженность – окна стали мутными от жирной грязи и темными от густых лоз, приникших к стеклам снаружи, с провисших полок облупилась краска. Старуха открыла крышку хлебницы, с которой хлопьями посыпалась старая ржавчина, вынула из нее желтое детское одеяло Дианы и, перегнувшись через покривившийся стол, сунула ему в руки.
Кути молча взял его и запихнул в задний карман джинсов. Он точно знал, что выронил его в спальне наверху не далее чем час назад, и не мог даже заставить себя подумать о том, каким образом оно могло оказаться здесь.
Мамаша Плезант как будто в последний раз обвела взглядом железные раковины, разделочные доски, двери, затянутые от мошкары проволочной сеткой.
– Это место недолго останется видимым и ощутимым в новом электрическом мире, – сказала она. – Пойдем, я покажу тебе выход.
Она вывела его из кухни в просторный полутемный викторианский холл, который когда-то, несомненно, являл собой образец элегантности, а теперь полностью лишился меблировки и был густо покрыт пылью. Сверху через несколько этажей еле-еле пробивался дневной свет, к которому вела винтовая лестница. Посмотрев под ноги, Кути увидел на паркете прямо перед собой темное пятно.
– Теперь мы в моем доме на Октавия-стрит, – пояснила Мамаша Плезант, провожая его к высокой резной двери в конце зала. – Он совсем не таков, как в те дни, когда я смотрела на всех сверху вниз, и, в любом случае, надолго здесь не сохранится. Вы все должны вернуться сюда и забрать меня. Посмотри на деревья и поймешь, как это сделать. – Она повернула ручку и открыла дверь. – Иди налево, – сказала она ему в спину, – вверх по улице. И не оглядывайся, пока не пройдешь несколько кварталов.
Кути на мгновение зажмурился от показавшегося ярким света с серого неба. Старые щербатые деревянные ступеньки вели во двор, где торчали бурые увядшие стебли каких-то сорняков, а за строем эвкалиптов он увидел улицу, посередине которой со звоном ехал канатный трамвай.
Он запомнил этот звонок трамвая с первого же появления Плезант на телеэкране в «Солвилле» и вспомнил, как призрак Томаса Эдисона рассказывал ему, что трамвайные рельсы это прекрасное маскировочное средство: «Рельсы создают отличный зеркальный лабиринт», – сказал он тогда.
Он покорно спустился по лесенке, вышел через заросший двор на тротуар и побрел налево, пиная на ходу похожие на желуди эвкалиптовые орешки, усыпавшие мостовую.
Хоть воздух и оставался холодным, Кути обливался потом; его даже не тянуло оглянуться на покинутый дом, не хотелось смотреть по сторонам – потому что между домами с выступающими карнизами, которые окружали узкий перекресток впереди, не было видно никаких светофоров, а весь транспорт на улице, кроме удаляющегося канатного трамвая, был гужевым, и хотя он улавливал стук лошадиных копыт и голоса странно одетых людей, мимо которых проходил, над всем этим довлела слишком невесомая тишина. Воздух пах травой, морем, дымом паленых дров и конским навозом.
Когда же он миновал два квартала, на него внезапно обрушился шум современного мира – рокот автомобильных моторов, музыка из многочисленных динамиков и всепоглощающий гул современного города. В расширившиеся ноздри ударил агрессивный запах дизельного топлива.
«Магия», – сказал он себе всего лишь во второй раз за это утро.
Рядом со светофорами болталась металлическая табличка-указатель: он находился на перекрестке Октавия и Калифорния-стрит; до Ломбард-стрит и мотеля «Стар» оставалось с дюжину кварталов, поднимающихся в гору.
«Если мама и папа живы, я встречу их там, – думал он. – Если нет, если их убили из-за того, что я сбежал утром…»