Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 23)
Луна и впрямь была в своей самой темной фазе, но когда его зрачки расширились, приспосабливаясь к темноте, он обнаружил, что может все-таки видеть в небе ее бледный силуэт. Земля, казалось, тоже чуть заметно светилась, и несколько раз, когда до него доносились голоса с ближайших полей, Кроуфорд неясно различал фосфоресцирующие пятна, движущиеся среди дикорастущего кустарника; а когда мимо них бесшумно проплыл филин, он еще несколько долгих секунд следил за его молчаливым полетом, пока тот не устремился вниз, наперерез какому-то мелкому зверьку.
Оставив позади еще несколько миль, Кроуфорд снова поймал удобный, размеренный темп, так что, когда через щель отошедшей подошвы в ботинок забрался камешек, ему совсем не хотелось прерывать свой шаг и снимать ботинок ― но спустя несколько секунд, он осознал, что камешек не так уж ему и мешал. Может это была порожденная лихорадкой иллюзия, но та ступня, а, пожалуй, и вся нога, стала пружинистой и намного меньше чувствовала усталость. Чуть погодя он все же остановился, но только для того, чтобы найти другой камешек и положить его во второй ботинок. Позади него Де Лож тихо рассмеялся.
В этот раз долина стоячих камней его не испугала, даже несмотря на то, что ночью фигуры гораздо больше походили на неподвижно застывших мужчин, с какой-то невообразимой целью выстроившихся в линию, протянувшуюся на мили через ночную равнину. В звездном свете темные камни окутывала светящаяся дымка, и Кроуфорд, чувствуя головокружение и тошноту, подумал, что туманные очертания приветствуют его; он кивнул им в ответ и махнул изувеченной рукой.
Было уже за полночь, когда Кроуфорд остановил тележку возле перевернутой лодки, что служила Де Ложу домом. Когда они вошли внутрь, старик дал ему бокал брэнди и указал угол, где он мог заснуть.
На следующий день, в полдень, Кроуфорда разбудил голос старика, зовущего его снаружи. Он, спотыкаясь, выбрался из крошечного домика, щурясь на ослепительно яркий солнечный свет. Но лишь когда он подошел к нагромождению скал, и, взглянув вниз на приливную заводь, увидел старого Де Ложа, сидящего в воде возле заостренного камня, он вспомнил, как выбрался с корабля и обзавелся паспортом. «А теперь ты должен оказать ему ответную услугу, ― подумал он, косясь на палящее солнце и почесывая грудь под несвежей рубахой. ― Надеюсь только, это не займет слишком много времени, и я смогу снова пуститься в путь, прежде чем солнце слишком сильно отклонится к западу. Надеюсь, он не собирается предложить мне пожить у него»! Кроуфорд вытряхнул камни из разбитых ботинок и снова их натянул, а затем пробрался вниз через глыбы песчаника туда, где сидел Де Лож.
Старик был одет в ту же самую серую рясу, что и накануне, и чистая морская вода колыхалась и бурлила, доходя ему до самой груди. Грубо высеченный пирамидальный камень ушел под воду, но Кроуфорд различил, что вокруг его основания было обвито какое-то странное сегментированное ожерелье, в котором серебряные и деревянные бусины, перемежались с чем-то похожим на маленькие луковицы ― эти плавучие деревянные и овощные участки дугой изогнулись кверху и покачивались в струях воды, но серебряные бусины удерживали непонятное украшение внизу, на песке.
Кроуфорд снова с беспокойством огляделся вокруг, так как внезапно понял, что здесь должно случиться что-то плохое, и он не знал, с какой стороны это надвигалось.
Старик, скаля зубы, взглянул на него. ― Обрученный в горах, разведенный морем! ― с надрывом произнес он. ― Сейчас прилив, но все же, после того как ты меня освободишь, будь добр разбей чесночное ожерелье. Я не эгоист, и хотел бы вернуть долги.
Все еще ничего не понимая, Кроуфорд согласно кивнул. ― Понял. Разбить ожерелье. Он попробовал ногой воду и вздрогнул от холода. ― Ты… собираешься развестись?
― Как раз в этом мне и нужна твоя помощь, ― ответил Де Лож. ― Это будет не слишком хлопотно. Я слабый старик, и в любом случае, я обещаю не сопротивляться.
― Мне нужно залезть в воду?
Де Лож закатил глаза. ― Конечно, тебе нужно залезть в воду! Как же иначе ты сможешь меня утопить?
Теперь ухмыльнулся Кроуфорд. ― Утопить тебя? Ну да, конечно. Слушай, я… Взглянув на обрамленный ожерельем камень, он вдруг осознал, что основание его было квадратным ― и вспомнил квадратную вмятину в полу, на месте, где Де Лож сказал, всегда сидела его жена. ― И как этот развод выполняется? ― нетвердо спросил он.
Де Лож с тревогой наблюдал за приливом. ― Ты меня просто утопишь. В действительности это убийство всего лишь формальность ― самоубийство, видишь ли, не сработает. Только несчастный случай или убийство, и только если жена, ― тут он махнул рукой на камень, ― недееспособна. И это непременно должен быть ты ― я понял, что это должен быть ты, как только узнал, что ты сюда направляешься ― потому что ты
Кроуфорда пошатывало, и он был вынужден опуститься на колени. ― Этот камень, здесь, в воде, рядом с тобой. Ты хочешь сказать ― это твоя…
― У Бризе нет ни семьи, ни детей! ― выкрикнул Де Лож. ― Никто от этого не пострадает, только он и я, а мы знаем, на что идем. Ради всего святого, прилив отступает ― скорее! Ты же обещал!
Словно стараясь облегчить Кроуфорду задачу, старик наклонился и погрузил лицо в воду, и яростно поманил его своей четырехпалой рукой.
Кроуфорд снова взглянул на затопленную пирамиду… и голос в его голове произнес: “Нет! Беги отсюда!”.
И тогда Кроуфорд повернулся и побежал, со всей скоростью, на которую были способны его одеревенелые ноги, на восток ― навстречу Анжу [107], Бурбонне [108]и где-то там, за ними, далекой Швейцарии.
ГЛАВА 7
I said «she must be swift and white
And subtly warm and half perverse
And sweet like sharp soft fruit to bite,
And like a snake's love lithe and fierce.»
Men have guessed worse.
—A. C. Swinburne, Felise
Как вижу я ее? Стремительно легка,
Сладка как ежевика и зубьями опасна,
Нежна как первый снег, порочна иногда,
И как любовь змеи податлива и страстна.
В устах людских хулой окружена.
— А. Ч. Суинберн,
И всегда, ночью и днем, в горах и во гробах,
кричал он и бился о камни.
— Евангелие о
Словно пальцы огромного невидимого арфиста, высокогорные ветра сдували плюмажи снега с далекой вершины горы Монблан и волокли их через юго-западную четверть неба. И, несмотря на солнечные лучи, поднимавшие пар от крытых шифером крыш
Голубое небо сверкало в дождевых лужах, стоящих меж камнями мостовой, а на западе, над всей долиной между Женевой и горами Юра, широким мостом раскинулась радуга. Отведя взгляд от чересчур яркого неба, Кроуфорд увидел молодую женщину, нерешительно приближающуюся к нему через улицу.
Хотя ее светлые волосы и отороченная тесьмой красная шляпка подразумевали, что она была местной, ее мертвенно-бледная красота скорее подошла бы каким-нибудь менее солнечным землям, а болезненная улыбка резким диссонансом выделялась на фоне ярко раскрашенных фасадов домов ― она показалась Кроуфорду какой-то неземной, полной напряженного ожидания, словно улыбка неискушенной особы, шатающейся по чужеземному портовому кварталу в надежде продать украденные вещи или нанять убийцу.
Кроуфорд предположил, что она была проституткой ― в конце концов, неподалеку был отель Англетер, и, без сомнения, многие английские туристы, что могли себе позволить здесь остановиться, ценили девушку, которой не требовались услуги переводчика. Он был раздосадован, но не особо удивлен, осознав, что перспектива уединиться с ней где-нибудь наверху совершенно его не прельщает. Целый месяц он двигался через Францию и ни разу за это время, даже когда он работал на винограднике бок о бок с цветущими молодыми девушками, он совершенно не чувствовал в себе никакого эротического интереса. Возможно, смерть жены была еще слишком свежа в его памяти… а может быть насыщенные сексуальные сны или скорее кошмары, которые изводили его и оставляли иссушенным и лихорадочным поутру, не оставляли ему сил чтобы интересоваться обычными женщинами.
Но прежде чем он успел ответить на это ее двусмысленное замечание, на той стороне улицы, откуда она приблизилась, образовалось какое-то столпотворение.
― Это тот чертов атеист, дайте ему подохнуть, ― прорычал грубый мужской голос, а затем девушка выкрикнула, ― Доктор, кто-нибудь приведите доктора!
Кроуфорд машинально оттолкнул молодую женщину в сторону и бросился через улицу.
― Я доктор, позвольте пройти, ― громко сказал он, проталкивая свой видавший виды, хотя и недавно купленный чемодан между людьми, которые тесным полукругом столпились возле входа в таверну. Они расступились, пропустив его внутрь, и в центре толпы он увидел хрупкого юношу, лежащего без сознания на мостовой. Его легкие белокурые волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу.