Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 25)

Он проспал до заката, а затем провел большую часть ночи, смотря по ту сторону озера, на далекую изгоняющую небо темноту, там, где возвышалась Юра; иногда он обращал лицо к северо-восточному углу своей комнаты и по ту сторону деревянных панелей, далеко за пределами дома, за укрытыми ночью холмами Шабле и долиной реки Рона, ощущал стоящие гордыми исполинами вершины Бернских Альп ― Мёнх, Эйгер и Юнгфрау [114].

Перевалило за полночь, и он заметил, что небо начало медленно колыхаться и мерцать, словно задернутое безбрежной тюлью северного сияния, скрывшей под собой звезды. Обступившие озеро деревья начали слабо светиться, и на краткое мгновение, словно донесенная ветром далекая музыка, проникшая в самое сердце, его ступней коснулась дрожь от творимой вдали литании [115], исходящей, казалось, из самого сердца каменной земли. Он заснул и снова видел сон о холодной женщине.

В этом сне она была здесь, вместе с ним в его комнате. Раньше такого не бывало. В Англии и Франции, в его снах он всегда встречал ее на острове, где меж древними оливковыми деревьями теснились еще более древние руины. Там, посреди этого цветущего разрушения, они любили друг друга на холодном мраморном полу, испещренном прожилками лунного света и теней, идущих от разрушенных колонн. Ее кожа была холодна словно мрамор, и после того, как она иссушала его соки, она поспешно ускользала в заросли дикого винограда. Очевидно, она не могла долго оставаться в человеческом теле… и каждый раз невозможность последовать за ней вслед сводила его с ума, потому что во сне он был почему-то убежден, что ее змеиное тело окажется столь же чувственным и прекрасным, как и человеческое.

Этой ночью она скользнула внутрь, словно легкая туманная дымка, но когда он обернулся, она уже приняла человеческий облик. Она была обнажена, как и всегда прежде, и он был настолько ослеплен ее красотой, что едва заметил, как ее рука скользнула и отвернула к стене его бритвенное зеркало. Затем ее белые пальцы потянулись и расстегнули его рубашку, и легкие его, казалось, полностью забились льдом, когда холодные соски ее обнаженных грудей прижались к нему.

Он повалился спиной на кровать, увлекая ее за собой, и, когда она оседлала его, он осознал, не чувствуя ничего кроме благодарности, что это с нейон занимался любовью в те предрассветные часы, перед тем как нашел тело Джулии. Она подалась вперед, одаривая его страстным поцелуем ― и ее волосы струящимися волнами окутали его, застилая весь остальной мир.

Несколько безумных часов высекли свой след на полотне времени, и обвитое вокруг него тело начало бледнеть. Когда, в конце концов, она поднялась с кровати, тело ее еле светилось, как светится кирпичная облицовка кузнечной печи. Она нагнулась и взяла его вялую руку, словно собираясь ее поцеловать, а затем поднесла ее к губам и впилась зубами в искалеченный обрубок пальца. Кровь мучительной струей брызнула в ее рот, и кровать под ним жалобно застонала, когда он, судорожно дернувшись, провалился в беспамятство.

Он съежился, когда утренние лучи солнца коснулись его лица, и, хотя усилие вызвало дрожь в ногах и заставило его хватать ртом воздух и, обливаясь потом, вернуться в постель, он умудрился задернуть шторами мучительно яркую брешь окна. Простыня была покрыта коричневыми пятнами крови из недавно разорванного обрубка пальца.

Только на закате он отважился выбраться наружу и в полумраке обнаружил себя стоящим на напоминающем карниз переходе, прорезающем обращенную к озеру сторону древнего каменного дома. Спустя полчаса, которые он провел, облокотившись на железные перила и наблюдая тихую игру молний над горами, возвышающимися над далеким берегом, он заметил скользящую по водной глади лодку.

Это была маленькая парусная шлюпка, с грот-парусом [116], голубым пятном реющим на фоне оранжево-розового неба. Шлюпка скользила ему навстречу, подгоняемая ветерком, что трепал ворот его пиджака и заставлял отражающую небеса воду с тихим шелестом трепетать подобно тонкому золотому листу. На борту виднелась одинокая мужская фигура.

Слева от него к воде сбегал ряд каменных ступеней и, когда стало ясно, что лодка направляется прямо ему навстречу, Кроуфорд обнаружил себя медленно бредущим к ступеням, а затем спускающимся по ним к воде. Лодка тем временем приблизилась к берегу, и, послушная своему рулевому, легла бортом по ветру и спустила единственный парус. Кроуфорд дожидался на каменном причале, стоя возле кромки воды, и поймал швартовочный трос, брошенный ему моряком.

Кроуфорд подтянул лодку к причалу, и, когда он наклонился, чтобы обвязать веревку вокруг источенного водой и непогодой деревянного столба, Перси Шелли ловко спрыгнул с раскачивающейся лодки на неподвижный камень.

Кроуфорд привязал трос и выпрямился. В первый раз он видел лицо Шелли при нормальных обстоятельствах и невольно вздрогнул.

― Сходство отнюдь не случайно, ― с каким-то зловещим весельем сказал Шелли. Она моя сводная сестра.

Кроуфорду не было нужды спрашивать, кого он имеет в виду… и он вспомнил кое-что из сказанного Шелли в бреду теплового удара. ― Сводная сестра? Кто ― кто ее отец?

Осунувшееся лицо Шелли, было, тем не менее, веселым. ― Я могу тебе доверять?

― Я… не знаю. Думаю, да.

Шелли прислонился к деревянному столбу. ― Думаю, я вполне могу тебе доверять, точно так же, как доверил бы цветку тянуться навстречу солнцу. Он отвесил легкий поклон. ― Большего и не надо.

Кроуфорд нахмурился, пытаясь понять смысл сказанного, спрашивая себя, с чего бы ему верить всему, что может сказать ему Шелли. «Ну, ― подумал он, ― потому что он еебрат ― несомненно,он ее брат».

― Ты спросил об ее отце, ― продолжал Шелли. ― Ну, для начала, отец ― это, пожалуй, не совсем подходящее слово. Эти существа… могут принимать любой пол. Это был… Боже, я просто не знаю, как его описать. Чаще всего он выглядел как огромная черепаха, и будь я проклят, если в его действиях угадывалось больше смысла, чем в мельтешении бактерий, которых можно увидеть через микроскоп в капле укуса. Я несколько лет изучал… его… вид, но по-прежнему не понимаю, что движетэтими консистенциями. [117]

Кроуфорд подумал о холодной женщине, об ее неувядающей красоте. ― Кто из вас старше?

Шелли оскалился еще шире, но веселья в нем поубавилось. ― Трудно сказать. Мать, родила нас обоих в один день, так что можно сказать, что мы двойня. Но еесемя было помещено в лоно моей матери задолго до моего ― эти существа нуждаются в более длинном периоде созревания ― так что, вполне справедливо сказать, что она старше. С другой стороны, опять же, она девятнадцать лет прожила как камень, заключенный в моем животе, прежде чем в 1811 году я сумел извлечь ее из себя ― думаю, ты заметил недавно рубец от моего «кесарева сечения» ― так что можно снова сказать, что она младше. Единственное, о чем я могу сказать со всей уверенностью, так это, что у нас была одна мать. Он ухмыльнулся и задумчиво покачал головой. ― По крайней мере, для тебяэто не был инцест.

У Кроуфорда внезапно помутилось в голове от ревности. ― Ты…, ― задохнулся он, ― когда ты…

― У камней есть уши. Давай поговорим обо всем на озере. Шелли махнул в сторону лодки.

Кроуфорд повернулся к шишковатому столбу, вокруг которого был обвязан фалинь [118], и в первый раз заметил, что его верхушке была грубо придана форма искаженной гримасой человеческой головы, а в лицо были загнаны несколько длинных железных гвоздей… довольно давно, судя по темным, ржавым потекам, которые словно слезы сбегали по расщепленному лицу.

― Это mazze [119] ,― пояснил за его спиной Шелли. ― Так итальянцы называют дубину. В Вале [120], к юго-востоку отсюда, они повсюду.

Кроуфорд осторожно отвязывал веревку от ощетинившегося столба. ― Зачем она?

― Когда-то, в пятнадцатом веке, когда швейцарцы боролись с гнетом Габсбургов [121], эти штуки служили для повстанцев своего рода списком; если ты хотел идти в бой против угнетателей, ты показывал это, забивая гвоздь ― они называли его eisener breche ― в одну из таких голов.

Кроуфорд потрогал один из гвоздей. Тот пошатнулся, и он, повинуясь внезапному импульсу, вытащил его и засунул в карман.

Шелли втащил освободившуюся веревку, и Кроуфорд шагнул на борт, прежде чем лодку отнесло от берега. С громким клацаньем колец вокруг мачты, был поднят парус, и, пока Кроуфорд удобно устраивался на корме, Шелли умело управляясь со шкотом [122], развернул лодку по ветру и направил ее от берега. Небо к тому времени уже потемнело, став цвета мокрой золы.

― Когда ты, ― снова начал Кроуфорд, но его голос сорвался на визг; он сглотнул, а за тем уже более человеческим голосом спросил, ― когда ты… переспал с ней?

― Задолго до твоей женитьбы на ней, ― заверил его Шелли. ― Собственно, это случилось вскоре после того, как она родилась ― то есть родилась из меня. Я повстречал ее на улице, и заставил себя поверить, что это… что то, что я вырезал из себя, было просто камнем ― что у меня камни в мочевом пузыре.

Шелли потянул за шкот главного паруса, и лодка послушно наклонилась, словно конькобежец скользя по поверхности озера. ― Я заставил себя поверить, ― продолжал он, ― что эта разыскавшая меня женщина, не имеет ничего общего с тем кровавым комом, тем пораженным ребром, который я выбросил на улицу за несколько месяцев до этого. Но, конечно же, они были одним и тем же… хотя тогда для нее было чрезвычайно трудно поддерживать человеческую форму. Даже сейчас, спустя некоторое время она вынуждена снова превращаться во что-нибудь еще… камень или рептилию… Ветер изменился, и он послушно позволил ему увлечь их на новый галс [123]. ― Это был мой первый сексуальный опыт.