Тим Каррен – Рассказы (страница 141)
Он услышал тихий, жалобный стон.
Он доносился откуда-то сзади. Ему придется пробираться к нему на ощупь. Стоя на четвереньках, он так и сделал. Он прополз под нависающими обломками и через груды мусора и скорее почувствовал, чем увидел, что приближается к тому, кто это был. Он почувствовал отвратительный запах паленых волос и вареной плоти, причем последняя пахла как подгоревшая курица. Это было тошнотворно и привлекательно одновременно.
— Помогите мне… кто-нибудь, помогите мне…
Этот голос. Тот голос. Он был очень знакомым, но в голове было столько паутины, что он никак не мог его определить. Но потом все-таки вспомнил: Эмили. Эмили Импири. Она владела этим зданием. Ее муж (так она сказала Спарксу) купил викторианский дом и переделал его под сдачу апартаментов в аренду. То же самое он проделал с пятью или шестью другими зданиями.
— Эмили? — сказал Спаркс. — Эмили? Где ты?
В этот момент зажегся свет. Он был не только ярким, но и ослепительным. Это было похоже на выход на солнечный свет после нескольких дней, проведенных в пещере.
Это была Эмили.
Она лежала на полу примерно в десяти футах от него, вокруг нее были разбросаны обломки. Огромный брус придавил ей ноги. В руке у нее был фонарик. Луч был слабым, но для него это был как дневной свет.
Он подбежал к ней, отмахиваясь от мух.
Она была в ужасном состоянии. Большая часть волос была сожжена. Ее лицо было обожжено. Ее обнаженные живот и грудь были обуглены и покрыты волдырями. Запах ее жареной плоти был почти невыносим. А еще ужаснее было то, что Эмили находилась на третьем триместре беременности, на седьмом месяце.
— …ребенок… о, мой ребенок…
Спаркс был вне себя от радости. Он застыл на месте. Он не знал, что делать. Она умирала, и он это знал. Скорее всего, ее ребенок уже мертв.
Но он должен был взять себя в руки и понимал это.
— Все хорошо, Эмили, — сказал он голосом, который не убеждал даже самого себя.
Он боялся прикоснуться к ней. Отчасти потому, что думал, что причинит ей боль, а отчасти потому, что сам вид ее вызывал у него брезгливость.
Бревно не только зажало ее ноги своим огромным обхватом и весом, но и раздробило их. Повсюду была засохшая кровь, ноги распухли до пурпурного цвета. Из левой лодыжки торчал осколок кости. Он должен был снять с нее бревно. Он попробовал потянуть за него, но эта чертова штуковина должно быть весила гораздо больше пятисот фунтов[52].
Пока она смотрела на него одним выпуклым, замазанным кровью глазом (второй был потерян в массе кожистых, обожженных тканей), он вытащил фонарик из ее пальцев и поморщился, когда с него слезли кусочки кожи.
Да, это было единственное объяснение.
Посветив фонариком, он стал искать, чем бы сдвинуть бревно. За печью, где лежало его грязное одеяло, у него имелся шуруповерт, но он не хотел возвращаться в ту сторону. Он должен был сделать это сейчас. Он нашел отрезок старой чугунной трубы. Она была тяжелой и прочной. Это было лучшее, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах.
— Эмили… Эмили? Ты должна прислушаться к моему голосу, — сказал он, задыхаясь не столько от усилий, сколько от напряжения. — Я попробую сдвинуть этот брус. Когда я это сделаю, ты должна будешь освободиться. Я знаю, что ты слаба, но ты должна попытаться. Сможешь?
Она пробормотала что-то, что он принял за утвердительный ответ. Ее голос звучал так, словно она говорила сквозь мокрые листья.
Он положил фонарик на пол и после нескольких стонов и ворчания просунул трубу под бревно на добрых пять дюймов. Труба слегка сдвинулась, и Эмили дернулась в агонии. Ее губы распухли и казались резиновыми, а язык, высунутый изо рта, напоминал распухшую иссиня-черную пиявку.
— Хорошо, — вздохнул он. — На счет раз… два… три!
Он был уверен, что сможет сдвинуть древесину. Остальное будет зависеть от Эмили, и именно об этом он беспокоился.
Напрягая руки и спину, он надавил на трубу, используя ее как рычаг. Брус сдвинулся на дюйм.
Два.
Три.
Эмили попыталась освободиться, издав при этом крик боли. Спаркс сдвинул ее еще на дюйм… и тут сверху раздался стон, скрежет и ужасный грохот. На него посыпались пыль и обрешетка. Доска ударила его по голове, и он выронил трубу, отскочив в сторону, когда обрушился потолок.
Эмили издала хрюкающий звук, как бы вынужденно выдохнув воздух. Он отодвинул от нее мусор, наконец-то высвободив фонарик. Луч был забит пылью.
— Я вытащу тебя, — сказал он ей. — Дай мне минутку.
Но когда он освободил ее, то увидел, что дело безнадежно. Еще одна труба покатилась вниз — должно быть, ее держало дерево — и врезалась ей прямо в лицо, аккуратно расколов голову надвое. Кровь и розово-серые мозговые сгустки растеклись вокруг нее.
Спаркс упал назад и качался из стороны в сторону, издавая истерические клокочущие звуки. Она была мертва. Она бы все равно умерла, но он ускорил процесс.
Он сидел и трясся.
— Эмили… O, Господи… Эмили…
Присев за печью, грязный, в потрепанной одежде, воняющей мочой, запахом тела и плесенью, он прислушивался к мухам. Казалось, они были повсюду. Он отмахивался от них, но они возвращались. Они любили виться вокруг его ушей.
Это сводило его с ума. Боже, как он их ненавидел. Как они были ему противны. И все же, несмотря на разрушение мира, они процветали.
Он подумал о крысах. Он слышал их довольно часто. Поначалу он ужасался, опасаясь, что они могут попытаться съесть его, пока он спит, но через некоторое время начал думать, как их поймать. Они — еда. Мясо. Пухлое и сочное. Но они были быстрыми. Они выживали. Его ночное зрение стало лучше, чем было вначале, но он все равно не был достаточно быстр, чтобы поймать одну из них.
Он прислушался к мухам.
Уже несколько дней он не слышал вдалеке ничего похожего на сирены или крики. Хорошо это или плохо?
У него был фонарик, но в нем садились батарейки, и он не решался им воспользоваться. Он предназначался только для особых случаев.
По мере того как шли дни, он стал понимать, что очень часто над его мыслящим мозгом довлеет что-то другое, что-то отчаянное и опасное, что, по его мнению, было инстинктом. Он прекрасно знал, как выжить. Это было единственное, что имело значение: продолжать дышать, продолжать бороться за новый день. Но для этого ему нужно было есть.
Да-да, в этом есть смысл. Когда-то идея есть крыс вызывала отвращение, но теперь она не казалась такой уж отвратительной. Мясо есть мясо. Он должен был помнить об этом: умереть от медленной, мучительной голодной смерти или съесть крыс. Есть их было лучше, чем что- либо другое.
Он ждал в темноте подземелья, голодный, ужасно голодный. В его желудке скребли когти. Кусачие зубы. Огромные пустоты, которые никак не могли заполниться. Он просыпался от постоянных лихорадочных кошмаров, мокрый от пота, вонючий и грязный, уверенный, что его похоронили заживо.
Если бы только он мог выйти на улицу. Но нет, какой в этом смысл? Выйти в эту пропитанную радиацией адскую зону, чтобы умереть, как все остальные, свернувшись клубком, как дохлый червь.
Да, это было бы плохо… но разве не хуже было здесь, в этой черноте, в этом ужасном подвале, где воняло сыростью, темной землей и гниющими вещами? Это было похоже на медленное удушье в закопченном ящике, и чем больше он думал об этом, тем сильнее ему не хватало воздуха. Воздух выдавливался из его легких, и он беззвучно кричал, задыхаясь, катаясь по полу.
Затем на его лицо приземлилась большая мясная муха. Другая села ему на ухо, тихонько жужжа.
И тогда он понял, что вовсе не одинок.
Как долго Эмили была мертва?
Неделю?
Десять дней?
Спаркс уже ни в чем не был уверен. Казалось, его мозг не работает должным образом. Все, что было до взрыва, было смутным, как серая дымка, не имеющая смысла. Он спрятался за печью, размышляя, замышляя, планируя, но в основном мечтая.
Он так ничего и не смог вспомнить, только то, что они были очень яркими и что он просыпался от них, дрожа и бормоча себе под нос ужасные вещи.
Он постепенно терял связь с реальностью, но единственное, что привязывало его к реальному миру, — это голод. По мере того как дни сменяли друг друга, медленное голодание превратилось из ужасных мук голода в физическую агонию, которая мучила его постоянно. Он не мог думать ни о чем, кроме еды, не мог представить себе ничего, кроме как впиться зубами во что-нибудь. Потребность в еде была непреодолимой и абсолютно неконтролируемой.