Тиффани Робертс – Поцелуй чернокнижника (страница 28)

Давление в черепе стало невыносимым, пульсация ударяла в виски и затылок, словно череп вот-вот треснет, расколется пополам под напором внутренней пытки.

Глава Восьмая

Незадолго до этого.

Прибравшись на кухне с помощью Дэнни, Меррик вернулся в свою спальню, чтобы принять душ и переодеться. По пути он остановился, чтобы проведать Адалин. Когда она не ответила на тихий стук, он приоткрыл дверь и обнаружил ее в постели, спящей.

Прошла неделя с тех пор, как Адалин и Дэнни приехали, неделя с тех пор, как приступ лишил ее сознания, и Меррик использовал свою магию, чтобы отогнать болезнь. За все это время он не видел у нее никаких признаков недомогания, но сегодня… сегодня она казалась нездоровой. Хотя Адалин настаивала, что с ней все в порядке, он ей не поверил — ее выражение лица и поведение противоречили словам.

Она просто переусердствовала, слишком поспешила, подумал он, пятясь из ее спальни и тихо закрывая дверь.

Но странное чувство поселилось в груди, когда он направился к своей комнате — это была тревожная, беспокойная энергия, всего в нескольких шагах от откровенного страха. Хотя это чувство оставалось неясным, отказываясь выдавать свое истинное происхождение, он знал, что оно связано с Адалин. С ее болезнью.

Бессознательно его разум вернулся к текстам, которые он изучал на прошлой неделе, — во всех из них с разной степенью твердости говорилось, что магия чернокнижников не подходит для исцеления.

Он вошел в душ и долго стоял под горячими струями воды, позволяя им ниспадать на себя, как будто это могло смыть беспокойство, как будто это могло заглушить шепот в глубине сознания.

Ты сделал только хуже. Ты ей совсем не помог. Ты ускорил ее гибель.

Зарычав, он ударил кулаком по стене. Плитка разлетелась, оставив несколько неглубоких порезов на костяшках пальцев. Керамические осколки с грохотом посыпались в ванну. Несколько секунд все, что он мог делать, это стоять там, его кровь текла водянистыми ручейками, которые в конце концов закрутились в канализации у ног. Он тяжело выдохнул и, наконец, убрал руку. Магия с треском вырвалась из его сердцевины и побежала по руке, он сосредоточил силу на разбитых плитках. Осколки всплыли снизу и вернулись к поврежденной части стены.

Голубое свечение вокруг керамики исчезло, как только кусочки оказались на своих местах, обнажив целые, неповрежденные плитки.

Почему он не мог сделать для Адалин то, что мог сделать с разбитым стеклом, с разбитой плиткой? Почему он не мог сохранить ее в полном здравии точно так же, как сохранил этот дом?

Должен был быть способ. Должно было быть средство, с помощью которого он мог бы преодолеть недостатки своей магии, средство, с помощью которого он мог бы вылечить ее.

Он вышел из спальни после того, как вытерся и оделся. Проходя мимо ее двери, он остановился и прислушался, позволив даже звуку собственного сердцебиения исчезнуть из восприятия.

Тихое дыхание Адалин было едва слышно за дверью, и этот звук давал лишь толику утешения, на которое он надеялся. Меррик быстрыми шагами пошел дальше по коридору. Ее присутствие покалывало ему спину, становясь слабее, но настойчивее с каждым шагом, который он делал, удаляясь от нее. И это чувство в его груди, эта тревога, этот ужас усилились.

Хотя Меррик намеревался войти в кабинет, он обнаружил, что спускается по лестнице и идет по южному коридору, не останавливаясь, пока не оказался в бальном зале. Шторы были задернуты, позволяя лишь слабому вечернему свету проникать по краям окон, но полумрак почти не отражался на его глазах. Он не мог вспомнить, когда в последний раз пользовался этой комнатой — в последний раз, когда он даже входил в нее, — до прихода Адалин. Она вдохнула в нее жизнь.

Она вдохнула в него жизнь.

Тяжесть и давление в груди усилились, когда он рассеянно повторил путь их слишком короткого танца, поднялся на сцену и провел пальцами по изящному изгибу фортепиано.

Хотя музыка магии текла в крови всю его жизнь — даже когда он был слишком молод, чтобы чувствовать это, — он никогда не считал свои таланты достойными, когда дело касалось обычных инструментов. Он был достаточно компетентен, знал ноты и клавиши, мог даже сыграть много сложных пьес, но всегда чего-то не хватало — страсти, чувства. По какой-то причине ему никогда не удавалось уловить эти эмоциональные стержни. Все, что он играл, звучало скучно. Вся его сосредоточенность, вся его страсть ушли на власть.

Но он знал, даже не слыша ее игры, что Адалин может наполнить свою музыку любыми эмоциями, которые пожелает, с огромной, всепоглощающей страстью. Он знал, что музыка дается ей так же легко, как магия — ему.

Он хотел услышать, как она играет. Более того, он хотел услышать, как она играет для него. И это желание наполнило его… печалью.

Почему по прошествии тысячи лет он нашел единственную женщину, которую желал больше всех остальных, единственного человека, с которым страстно желал быть, единственного человека, чья душа, казалось, говорила с ним, только для того, чтобы это пришло вместе с осознанием того, что она скоро уйдет? Почему величайшая красота — как внутри, так и снаружи — всегда так ужасно мимолетна?

Меррик подошел к пианино, поднял крышку и положил руку на клавиши. Он осторожно нажал на одну из них. Тихая прозвучавшая нота была резко фальшивой. Как ему удавалось поддерживать в безупречном состоянии остальную часть дома, но пренебрегать этой? Было ли это каким-то подсознательным отражением внутреннего разлада?

Закрыв глаза, он медленно направил силу в инструмент, ощущая резонанс каждой отдельной струны через ее песню маны. Даже с помощью магии это был деликатный процесс, отнимающий много времени, но казалось, что это правильно. Пианино заслуживало лучшего, чем он ему дал.

И Адалин заслуживала только лучшего.

Даже когда он закончил настраивать инструмен, он не отошел от него ни на шаг. Его мысли были устремлены к ней, всегда к ней, навсегда к ней. Он не знал, как долго простоял там, погруженный в раздумья, но комната заметно потемнела, когда звук хлопнувшего шкафчика на кухне привлек его внимание. Он сделал глубокий успокаивающий вдох, развернулся и направился на звук. Страх в нем продолжал нарастать, сжимая горло и грудь.

Что-то не так, но что? Что я чувствую?

Он вошел на кухню и увидел Дэнни, стоящего у раковины и потягивающего воду из стакана. Тревога, бушевавшая внутри Меррика, такая же мощная и всепоглощающая, как и его магия, только росла.

— Твоя сестра все еще отдыхает? — спросил Меррик.

Она в порядке. Ей просто нужно было немного отдохнуть. Она в порядке.

Дэнни подпрыгнул, чуть не расплескав воду по краю стакана.

— Черт возьми, чувак, тебе всегда нужно вот так подкрадываться к людям?

Меррик прищурился и нахмурил брови.

— Я имею в виду, черт возьми, сэр… Вы, э-э… напугали меня? Дэнни поставил стакан на стойку и пробормотал: — Держу пари, ты ругался матом, когда был ребенком.

Ругань во времена юности Меррика была совсем другой, но он не собирался выдавать свой возраст, упоминая об этом — особенно потому, что английский, на котором он вырос, современные носители считали уже другим языком.

— Твоя сестра выглядела совсем неважно. Я знаю, что у нее и раньше бывали подобные приступы… Но то, как она выглядела и вела себя сегодня, — это нормально, на твой взгляд?

Дэнни нахмурился и уставился себе под ноги.

— Каждый раз по-разному, но головные боли у нее почти каждый день. Иногда еще и припадки, как ты уже видел, — он поднял руку и провел ею по лохматым волосам, откидывая их назад. — Иногда она действительно устает, или ее речь может быть невнятной, как будто она пьяна, но Адди не пьет, — он снова посмотрел на Меррика. — Она сказала, что сегодня переработала. Но… как думаешь, это из-за рака?

Меррик не мог поделиться с мальчиком своим настоящим страхом — что да, это был рак, и все происходило именно сейчас из-за того, что Меррик с ней сделал. Что, возможно, стало еще хуже из-за того, что он сделал. Он убеждал себя, что не может знать наверняка, что это всего лишь безудержные домыслы, порожденные гнетущим чувством внутри него, что такова реальность положения Адалин, но ничто из этого не приносило ему облегчения.

— Я не знаю, — наконец сказал Меррик. — Я думаю…

Что-то тяжело ударилось об пол наверху. Меррик захлопнул рот, и все внутри него замерло. Звук доносился со стороны спальни Адалин.

— Думаешь, что? — спросил Дэнни.

Неужели мальчик не слышал глухого удара? Звук был слишком похож на удар тела об пол.

Меррик выбежал из кухни и помчался по коридору, не обращая внимания на растерянные оклики Дэнни. Несколькими длинными шагами он преодолел винтовую лестницу и, не останавливаясь, рванул дальше по коридору.

Он ворвался в комнату Адалин и увидел ее на полу рядом с кроватью — она билась в очередном припадке, а перед ней растекалась лужа рвоты с примесью крови. Ее судорожные движения были яростнее, чем в прошлый раз, еще более неистовыми, а синеватые вены проступали под кожей резче, чем когда-либо.

Тревога, скопившаяся в Меррике, превратилась в зубастого первобытного зверя, который терзал его изнутри. За тысячу лет жизни он не испытывал такого ужаса. Он никогда не рисковал потерять так много, как в этот момент.