Ти Клун – Под шепчущей дверью (страница 53)

Хьюго, остановившись в паре футов от Алана, скорбно смотрел на него. Потом сел на корточки, Алан же опустился на колени и, упершись руками в пол, раскачивался взад-вперед.

– Это правда, – прошептал Хьюго. – Уверяю вас. И вы правы: это несправедливо. И так бывает всегда. Я не виню вас в том, что вы так думаете. Но если вы позволите мне, я сделаю все, что могу, чтобы доказать вам, что в этом мире есть вещи, о которых вы и не подозреваете.

Алан запрокинул голову к потолку. Он снова закричал, на его шее резко выступили жилы.

Казалось, это никогда не кончится.

Уоллес попытался возразить, когда Хьюго попросил их уйти, сказав, что они мешают Алану. Ему не хотелось оставлять Хьюго наедине с ним. Глубоко внутри он понимал, что Хьюго способен справиться с ситуацией, но выражение глаз Алана казалось ему почти звериным. Мэй упредила его твердое заявление о том, что никуда они не уйдут. Она мотнула головой в сторону задней части дома.

– Все в порядке, – сказал Нельсон, хотя он тоже был явно обеспокоен. – Хьюго справится с ним.

Аполлон отказался тронуться с места, что бы Мэй ни делала и ни говорила ему. Хьюго покачал головой:

– Ладно. Он может остаться. Я дам вам знать, если мне потребуется ваша помощь. – Он и Мэй обменялись взглядами, которые Уоллес не смог расшифровать. Алан ревел на полу, на его губах появились капли слюны.

Последнее, что увидел Уоллес: Хьюго сидит, скрестив ноги, перед Аланом, его руки покоятся на коленях.

Он пошел вслед за Нельсоном, шаркающим за Мэй. Они прошли по коридору к задней двери. На улице было холоднее, чем в последние несколько вечеров, словно весна ослабила хватку. Уоллес встревожился, что не знает, какой сегодня день. Он подумал, что, наверное, среда и на дворе апрель. Время в лавке шло неравномерно. Он не обращал на это никакого внимания, поглощенный здешней жизнью. Он пробыл в «Переправе Харона» почти четыре недели. А Мэй говорила, что в лавке никто не оставался дольше двух недель. И тем не менее никто не подталкивал его к двери. Никто даже не упоминал о ней.

– С тобой все хорошо? – спросил Нельсон у ходящей туда-сюда по веранде Мэй и взял ее за руку. – Трудно тебе пришлось.

Она вздохнула:

– Да уж. Я знала, что так бывает. Руководитель показывал мне такие случаи. Он не первый убитый, с кем я имею дело.

– Но ты впервые действовала в одиночку, – тихо сказал Нельсон.

– Я справилась.

– Знаю. Ни секунды в этом не сомневался. А сейчас тебе можно расслабиться. – Мэй придвинулась к нему и положила голову ему на плечо.

– Ты вел себя достойно. Я горжусь тобой.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я был почти убежден, что он прислушается к Хьюго. По крайней мере, поначалу.

– Где ты его нашла? – спросил Уоллес, глядя на чайный сад внизу. Никто из них не позаботился о том, чтобы включить свет, а луна пряталась за облаками. В темноте чайные кусты казались мертвыми.

– Рядом с местом убийства. Он… кричал. Пытался привлечь чье-нибудь внимание. И почувствовал большое облегчение, поняв, что я слышу его.

Если Алан и был похож в чем-то на Уоллеса, то это продолжалось совсем недолго.

– Ты знала?

– Знала что?

Уоллес не смотрел на них. Он распутывал в голове узел, который, как он понимал, надо бы оставить в покое, но появившаяся у него в голове мысль была очень уж назойливой. Он постарался тщательно подобрать слова:

– Он был уже мертв, когда появилась папка?

Наступило короткое молчание. Затем Мэй сказала:

– Да, Уоллес. Конечно. Иначе ее нам не прислали бы.

Он напряженно кивнул, схватившись за перила.

– И ты… что? Приняла это на веру?

– О чем это ты? – недоуменно спросил Нельсон.

Он ни в чем не был уверен. И потянул за нитку в узле:

– Вы получаете папки. Наши папки. Но только после нашей смерти.

– Да, – отозвалась Мэй.

– А почему не раньше? – бросил он в ночь. – Что мешает Руководителю или кому там еще присылать их до того, как все произошло?

Он знал, что они пристально смотрят на него, чувствовал их взгляды, впивающиеся ему в спину, но не мог повернуться. Он боролся сам с собой и не хотел, чтобы они поняли это по его лицу.

– Это работает не так, – медленно произнесла Мэй. – Мы не можем… Уоллес. Ничего нельзя было сделать, чтобы спасти те… его.

– Верно, – с горечью согласился Уоллес. – Потому что его судьба предназначила ему умереть, истекая кровью, в переулке.

– Так уж вышло, – заметил Нельсон.

– Все это кажется мне очень и очень странным.

– А смерть вообще странная вещь, – сказала Мэй. Она направилась к нему, пол веранды скрипел при каждом ее шаге. – Тут я не буду с тобой спорить. Это не… все идет своим чередом. И нам всем придется пройти через это. В смерть нельзя вмешаться с помощью…

Уоллес усмехнулся:

– Порядок. Ты говоришь мне, что человек – часть порядка вещей. А сейчас мы говорим о человеке, который страдал, а люди тем временем шли мимо. Вот во что ты веришь. Такова твоя вера. Таков твой порядок.

– А что прикажешь делать? – вопросила Мэй. Она облокотилась на перила рядом с ним. – Мы не можем остановить смерть. Никто не может. Ее нельзя победить. Все умирают, Уоллес. Ты. Нельсон. Алан. Я. Хьюго. Все мы. Ничто не длится вечно.

– Чушь собачья, – внезапно разъярился Уоллес. – Руководитель мог бы воспрепятствовать смерти, если бы захотел. Он мог сказать тебе, что должно случиться с Аланом. Мог предупредить. А ты могла…

– Никогда, – сказала шокированная Мэй, – никогда мы не вмешиваемся в дела смерти. Мы не можем этого делать.

– Почему?

– Потому что она всегда рядом. Неважно, чем ты занимаешься, неважно, какую жизнь ведешь – хорошую, плохую или какую-то среднюю, она всегда поджидает тебя. Едва родившись, ты начинаешь умирать.

Уоллес устало вздохнул:

– Сама должна понимать, как мрачно это звучит.

– И я понимаю. Потому что это правда. А ты предпочитаешь, чтобы я врала тебе?

– Нет. Я просто… в чем тогда смысл? Всего этого сразу? И по отдельности? Если все, что мы делаем, не имеет никакого значения, то зачем вообще пытаться… – Он понимал, что его заносит. Но не мог остановиться. Его кожа была холодной как лед, и вовсе не потому, что холодным был воздух вокруг. Он сжал зубы, чтобы не стучать ими.

– В том, что это твоя жизнь, – сказал Нельсон, подходя к нему с другой стороны. – В том, как ты ее живешь. Да, все это не всегда справедливо. Да, не всегда все хорошо. Иногда тебе больно и горько, иногда это разрушает тебя до неузнаваемости. Некоторые люди выступают против такого положения дел. Другие… не могут этого делать, хотя не думаю, что их можно винить в этом. Сдаться легко. Собрать себя воедино – трудно. Но мы должны верить, что, если получится, мы сможем сделать еще один шаг. Мы сможем…

– Идти дальше? – вопросил Уоллес. – Но ты никуда не идешь. Ты все еще здесь, так что не надо вешать мне лапшу на уши. Можешь говорить все, что тебе угодно, но ты просто лицемер из лицемеров.

– И в этом разница между тобой и мной. Потому что я никогда не претендовал на обратное.

Уоллес почувствовал себя выбитым из колеи.

– Черт побери, – пробормотал он. – Я не должен был говорить всего этого. Простите меня. Вы этого не заслуживаете. Никто из вас. Я… – Он посмотрел на Мэй. – Я горжусь вами. Я никогда не говорил этого прежде, и очень зря, но я действительно вами горжусь. Не могу представить, что занимаюсь вашей работой, не представляю, как она сказывается на вас. Не знаю, как можно иметь дело с людьми вроде него. – Уоллес с трудом сглотнул: – Вроде меня… – Он покачал головой: – Мне нужно отлучиться на минутку, о'кей?

Он оставил их. Мысли у него в голове обратились в сильнейший ураган.

Он ходил вдоль рядов растений, проводя рукой над их верхушками. И смотрел на лес. И гадал, как далеко он сможет добраться, прежде чем кожа у него начнет шелушиться. Каково это – сдаться? Позволить себе улетучиться? Такой вариант должен был испугать его сильнее, чем испугал на самом деле. Судя по тому, что он увидел, такое исчезновение означало пустоту и темноту, превращение в пустую оболочку.

И все же он продолжал думать обо всем таком. Думать о том, как бы вырвать из груди крюк и лететь, лететь, лететь сквозь облака к звездам. Или бежать, бежать, пока есть силы. Это желание было мимолетным, потому что если бы он осуществил его, то потерялся бы, превратился в то, что так пугало Хьюго. В скорлупку. Что почувствует Хьюго, глядя на Уоллеса, глаза которого будут мертвы, а оболочка пуста? Он почувствует себя неимоверно виноватым, и потому Уоллес не мог поступить таким вот образом. Только не теперь. И не когда-либо еще.

Хьюго был очень важен для него. Не потому, что был перевозчиком, а потому, что он был Хьюго.

Уоллес пошел обратно к веранде, с его языка готова была сорваться еще одна просьба о прощении. Но он замер на месте, услышав вздох, продолжительный хриплый звук, словно ветер шуршал опавшими листьями. Тени вокруг сгущались и казались живыми, звезды гасли, пока не осталась одна чернота.

Какое-то движение справа.

Уоллес посмотрел туда, его позвоночник словно заледенел.

Среди чайных кустов стоял Камерон. Всего в нескольких футах от него. Одетый, как и в тот раз. Грязные штаны. Изношенные кроссовки. Рубашки на нем не было, кожа казалась нездоровой и серой. Рот открыт, язык толстый, зубы черные.

У Уоллеса не было времени как-то отреагировать, не было времени на то, чтобы издать хоть какой звук. Камерон бросился к нему, его руки казались когтями. Он схватил Уоллеса за руку, и все, что делало Уоллеса тем, кем он был, улетучилось, когда в него впились жесткие холодные пальцы.