Ти Клун – Под шепчущей дверью (страница 54)

Уоллес прошептал:

– Нет, пожалуйста, нет.

Мэй громко закричала, зовя Хьюго.

Камерон наклонился к Уоллесу, лицо скорлупки оказалось в нескольких дюймах от его лица, глаза Камерона походили на чернильно-черные лужицы. Он обнажил зубы, из его горла изверглось глухое рычание.

Темные краски ночного мира начали расплываться перед глазами Уоллеса. Он хотел было вырваться, но это было ничтожно слабое желание. Он чувствовал себя чайным кустом – корни глубоко в земле, листья ждут, когда их сорвут.

Мощные вспышки света, ярчайшие звезды пронзили темноту. В каждой из них – видение, эхо прошлого Камерона. Он видел Камерона, а потом стал Камероном. Это было невероятно, грубо и жестоко. Это потрясало, лишало дара речи и ужасало. Это было…

Камерон рассмеялся. Напротив него сидел мужчина, и он был подобен солнцу. Где-то играла скрипка, мелодия была сладкой и теплой. Камерон хотел быть здесь и нигде больше. Он любил этого человека, любил всеми фибрами своей души, каждой клеточкой своего тела.

Мужчина спросил:

– Чему ты улыбаешься?

И Камерон сказал:

– Я просто люблю тебя, вот и все.

Другая звезда. Скрипка стихла. Он был молод. Еще моложе, чем в предыдущем видении. Перед ним стояли двое – мужчина и женщина, они сердились. Женщина сказала:

– Ты – мое самое большое разочарование.

И мужчина поддержал ее:

– Черт возьми, ну почему ты такой? Такой неблагодарный? Разве ты не знаешь, что мы для тебя сделали? И ты решил вот так отблагодарить нас?

И, о, до чего же это было тяжело, как же это огорчило его. Он был удручен и чувствовал тошноту, хотел сказать им, что может стать лучше, может стать, каким они хотят его видеть, только он не знает как, он…

Третья звезда. Мужчина и женщина исчезли, но осталось их презрение – зараза, циркулирующая по его крови и костям.

Мужчина, подобный солнцу, снова стоял перед ним, вот только его свет погас. Они ссорились. Неважно, по какому поводу, их голоса стали визгливыми, жалящими, и каждое слово было подобно удару в живот. Он не хотел этого. Он был несчастен, очень несчастен, он не понимал, что с ним не так, и сказал: – Клянусь, я стараюсь, Зак, я не могу…

– Знаю, – ответил Зак. И выпустив пар, вздохнул:

– Я стараюсь быть сильным. Правда стараюсь. Давай поговорим. Скажи мне все. Не заставляй меня гадать. Так не может больше продолжаться. Это убивает нас.

– Убивает нас, – прошептал Камерон, и звезды дождем посыпались вокруг них.

Уоллес видел обрывки не своей жизни. В ней были друзья и смех, черные дни, когда Камерон с трудом вставал с постели, злорадство, которое он чувствовал, стоя рядом с матерью и глядя на лежащего на больничной койке и испускающего последний вздох отца. Он ненавидел его, и он любил его, и он ждал, ждал, ждал, когда его грудь перестанет вздыматься, и когда это произошло, его горе сопровождалось диким облегчением.

Годы. Уоллес видел годы, когда Камерон был одинок, когда он не был одинок, когда он смотрел на себя в зеркало, гадая, станет ли ему когда-либо легче, и темные круги у него под глазами казались синяками. Он был ребенком, едущим на велосипеде жарким летним днем. Ему было четырнадцать, и он обжимался на заднем сиденье автомобиля с девочкой, имени которой не помнил. Ему было семнадцать, когда он впервые поцеловал парня, и его щетина оцарапала ему кожу, подобно молнии. Ему было четыре, и шесть, и девятнадцать, и двадцать четыре, и там был Зак, Зак, Зак, мужчина-солнце, и о, его сердце пропустило удар при виде него. Он не понимал, он не знал, что именно так быстро пленило его, но звуки вечеринки стихли, когда он шел к нему с замершим сердцем. Камерон был неловок и косноязычен, но умудрился выговорить свое имя, когда мужчина-солнце спросил, как его зовут, и улыбнулся, о боже, он улыбнулся и сказал:

– Привет, Камерон, я Зак. Не видел тебя здесь раньше. Почему?

Это было хорошо. Это было чертовски хорошо.

В конце-то концов, у них было три года. Три хороших, счастливых, потрясающих года со взлетами и падениями, и они жмурились при утреннем свете, просыпаясь рядом, и их кожа была теплой после сна, когда они прикасались друг к другу. Три года ссор, и страсти, и поездок в заснеженные горы и на океан, вода в котором была лазурной и теплой. Это случилось под конец третьего года. Зак сказал:

– Мне что-то нехорошо. – Он попытался улыбнуться, но улыбка обернулась гримасой. А потом глаза у него закатились, и он потерял сознание.

Только что все было хорошо.

А в следующее мгновение Зака не стало.

Разрушение, которое за этим последовало, было катастрофическим. Все, что они выстроили, сровнялось с землей, и Камерон рыдал на этих руинах. Он выл и впадал в ярость из-за несправедливости произошедшего, и ничто, ничто не могло утешить его. Он угасал, угасал до тех пор, пока не превратился в тень, продолжавшую существовать только в силу привычки.

Уоллес сказал:

– О нет, пожалуйста, нет. – Но было слишком поздно, было уже слишком поздно, потому что все это принадлежало прошлому, все уже произошло и все уже было кончено.

Еще одна звезда вдалеке, но она не имела отношения к Камерону.

Это была звезда Уоллеса.

– А кто оставался у вас дольше всех?

– Зачем тебе это? Думаешь пустить здесь корни?

– Нет. Просто спрашиваю.

– А. Понятно. Ну, один пробыл в лавке две недели. Это был… тяжелый случай. Самоубийства все, как правило, такие.

Он сказал:

– Камерон, мне очень жаль.

И Камерон сказал:

– Я все еще здесь. Я все еще здесь.

Звезды взорвались, и его уносило прочь, прочь, прочь.

Уоллес дернул головой. Он был в чайном саду, на его руке лежала ладонь Мэй, и она говорила ему:

– Уоллес? Уоллес. Посмотри на меня. Ты в порядке. Я с тобой.

Он возразил ей:

– Нет, не надо, ты не понимаешь… – Он посмотрел через плечо и увидел Хьюго, стоящего перед Камероном среди чайных кустов, рядом с тем из них, которым особенно гордился, которому было десять лет. Камерон, которого он видел во время вспышек звезд, исчез, осталась лишь одна ужасная скорлупа. Его черные зубы были обнажены, глаза были пустыми и звериными.

– Камерон, – сказал Хьюго свистящим шепотом.

Пальцы Камерона дергались. Из его открытого рта не вырывалось ни звука.

Мэй втянула Уоллеса на веранду. Аполлон яростно лаял, глаза Нельсона казались огромными. Камерон развернулся и медленно пошел к лесу.

Перед Уоллесом в последний раз мелькнула его спина, и он исчез среди деревьев.

Хьюго повернулся к дому. Он выглядел изможденным.

Уоллес не хотел бы увидеть его таким еще раз.

Облака уплыли, и показалась луна, и они стояли и смотрели друг на друга в этом маленьком уголке земли.

Глава 15

Алан попытался покинуть лавку.

Он не успел уйти далеко, когда его кожа начала шелушиться.

Разъяренный, он вернулся.

– Что со мной происходит? – потребовал он ответа. – Что вы сделали? – Он впился ногтями себе в грудь. – Уберите это, чем бы оно ни было. Это же цепь. Вы что, не понимаете?

Хьюго вздохнул:

– Постараюсь объяснить как можно доходчивее.

Уоллес сомневался, что это поможет.

На следующий день «Переправа Харона. Чай и выпечка» открылась в обычное время.

Люди приходили, как и всегда. Они улыбались и смеялись, пили свой чай и ели свои булочки и маффины. Они сидели на своих стульях, медленно просыпаясь, готовые начать новый день в этом городке в горах.

Они не были способны видеть расхаживающего по лавке очень сердитого человека, который то и дело останавливался, чтобы накричать на них. Женщина вытирала рот салфеткой, не подозревая, что Алан вопит ей в ухо. Ребенок со взбитыми сливками на носу не знал, что за его спиной с перекошенным от ярости лицом стоит Алан.