Тэви Тернер – Эфемера (страница 1)
Тэви Тернер
Эфемера
Пролог
Что делает нас нами? Почему человек такой, какой он есть? За счёт чего формируется личность? Время. Правильный, и он же единственный ответ на все эти вопросы – время во всех его проявлениях. Эпоха, в которую мы живём; среда, в которой растём и развиваемся; наше окружение; длительность нашего личного опыта; цейтнот или же полное его отсутствие; случайные встречи, фразы, мысли – всё это ни что иное, как порождения времени. Ты – то, что с тобой происходит. Измени в своём вчерашнем дне хоть что-нибудь, и сегодня это будешь уже не ты.
Я давно себя потерял и вряд ли когда смогу найти. Впрочем, как и все мы. Но чтобы понять это, мне потребовалось слишком много времени. Или правильнее будет сказать времён.
Едва ли теперь получится что-то исправить, даже с этой последней возможностью вернуться в самое начало. Очевидно, что в этот раз мой Наби погиб здесь и сейчас.
Авгуры за соседними столиками поднимаются и вскидывают оружие. На пол летят стаканы с остатками напитков, тарелки с едой и слепящие хромом столовые приборы. Некоторые агенты опрокидывают столики целиком.
Меон, подвешенный к цепочке на моей шее, раскаляется и начинает плавить одежду, а значит Такеши уже близко. Значит, мой план провален. Они пересмотрели момент дезинтеграции.
В помещении поднимается паника. Картина тянется словно в замедленной съёмке.
Я сжимаю ладонь Рут и шепчу: «Я всё исправлю».
Её разноцветные глаза округляет внезапный ужас осознания происходящего, и в этот момент всё вокруг ускоряется. Барабанные перепонки разрывают шумы, крики и стрёкот полуавтоматических импульсных пистолетов. Всего пара секунд, а затем – тьма.
Но я успеваю. И пока мой Кант синхронизирует накопленный за эти годы опыт с практически полным его отсутствием у восемнадцатилетнего меня, перед глазами мелькают лишь недоступные чипу образы, демонстрируя, как всё началось, словно от этого есть какой-то толк, когда конец уже давно наступил. Рут однажды сказала, что человека по-настоящему живым делают его неизменные воспоминания. Подлинных в моей голове не так много. Первый день жизни, который для меня навсегда остался неизменным…
Ферма
1
Назовите своё самое раннее воспоминание. В каком вы были возрасте? Мне всегда непросто отвечать на эти вопросы.
С одной стороны, спросите меня, что я увидел первым в своей жизни, и я твёрдо отвечу: Шайори Ёсидо, основателя Фермы, на которой вырос. А с другой, тогда ведь мне не было знакомо это имя, да и ничего из увиденного.
Происходило нечто, необременённое привычными всем нам понятиями. Даже моё «Я» и само существование не вызывали ничего, кроме режущего уши плача, от которого тот лишь усиливался. В этом плане моё первое воспоминание вряд ли отличается от вашего. Однако кроме шума агонии раздражённых незнакомым опытом органов чувств в нём было кое-что ещё.
Говорят, младенцы не способны что-либо надолго запоминать, но мне удалось. Через призму моего нынешнего опыта и знаний, которые заставляют смотреть на прошлого меня со стороны, этот эпизод выглядит так:
В тёмном помещении с раздражающе-ледяными потолочными осветителями среди десятка колыбелек Шайори выбрал мою, остановился и поднял меня на упругих, точно обтянутых выделанной кожей, ладонях, щуря взгляд сквозь стёкла квадратных очков без оправы. А где-то вдали за его спиной панорамные окна последнего семнадцатого этажа Фермы пылали иллюминацией ночного города. Светились башни бесчисленных небоскрёбов, внизу горели улицы, по ним скользили, сверкая фарами, автомобили.
Короткий эпизод в воспоминаниях, оставивший после себя дыру длиной в три этажа, или, как говорят за пределами Фермы, три года. Пожалуй, тогда-то более-менее осознанные эпизоды детства и начали застревать в моей памяти.
Нас было около двадцати. Мы жили в общей комнате, вставали в одно и то же время, вместе ели, учились, проводили свободные часы и засыпали. Один большой организм, ведомый общими голосами в головах, обладателей которых мы ни разу не видели, но помнили их. А поскольку воспоминания о том, что нужно делать, имелись у всех, жизнь казалась нам предельно простой, пока однажды не появились Другие.
Тогда вместе с остальными малышами по требованию внутреннего надзирателя я пришёл в учебную комнату, выкрашенную, как и весь этаж, в бледно-чёрный. Помещение было настолько просторным, что около тридцати столов с сенсорными наклонными столешницами в нём разместили на расстоянии в два метра друг от друга. Голоса в головах рассадили нас в шахматном порядке, оставив пустые места.
Из-за стола класс казался ещё больше, однако его масштабы съедали голые тёмные стены. Взглянешь на них, а они словно испускают мрак и приближаются, проглатывая сидящих впереди и по бокам. Именно поэтому я старался не двигаться, опустив глаза на выключенный дисплей перед собой. Другую тактику не избрал почти никто. Все оставались немы и не шевелились. Так поступать подсказывали мысли. Однако нам пришлось их ослушаться.
Створки дверей в класс, обычно заблокированные во время занятий, бесшумно утонули в стенах. В помещение начали парами заходить и рассаживаться на свободные места те самые Другие. Они были в таких же чёрных комбинезонах, как и мы, примерно нашего возраста, и в то же время будто менее развиты физически.
– Это ещё что за задохлики? – спросил Сэм у меня за спиной.
Мне не нашлось что ответить. Я видел таких впервые.
– Фу-у-у, – сморщился По, сидящий через два ряда от меня и чуть правее. Сделал он это явно громче, чем рассчитывал.
По рядам пробежал смешок.
– Молчи, болван, – сказал тонким голосом проходящий мимо Другой, заправляя за ухо выпавшую из пучка на затылке прядь светлых волос. – Из-за тебя нас всех накажут.
– Ты кто? – спросил меня один из них, остановившись рядом.
Его голос прозвучал неестественно мягко.
Внезапно пришло осознание, что нам всем следовало замолчать. От неожиданности сидящий справа ребёнок сжал коленями трясущиеся руки и изо всех сил старался удержать спокойный вид. Но то и дело его лицо передёргивало, а по щекам, как он ни сопротивлялся, наконец заструились слёзы.
Другой, не став дожидаться моего ответа, уселся слева. Он откинул назад скрывающие лицо длинные медные волосы, обнажив усыпанные веснушками нос и скулы, выпрямил спину и стал ждать начала урока с закрытыми глазами, сложив на коленях свои хрупкие ручки.
Толстяк Ли спереди дробно постукивал пятками по полу, но в остальном оставался недвижим.
Монитор перед глазами ожил, высветив белые символы «EI» посреди черноты. На смену им пришёл нежно-голубой фон с тёмной фигурой в центре.
– Квадрат, – одновременно вслух произнесли все мы.
До этого момента название изображения оставалось для нас тайной. Но внезапное откровение, зародившееся где-то в глубине сознания, настойчиво требовало от нас произнести верное слово.
На смену квадрату пришло то, что мгновение спустя мы дружно назвали треугольником. Затем появились круг, прямоугольник, звезда, и снова квадрат, но уже другой, светлый.
– Белый квадрат, – повторили мы за голосом в собственных головах.
И снова первая фигура.
– Чёрный квадрат.
Она посветлела.
– Белый квадрат.
Фигуры менялись, задание усложнялось с добавлением новых цветов. Нам уже были знакомы синий, красный и зелёный. Звуки наших более глухих и звонких голосов Других волнами перекатывались от стены класса к стене. Малыш справа больше не ревел, а старался выкрикивать ответы громче и раньше остальных.
На дисплеях появились четыре фигуры разных цветов. Но внезапно внутренний голос смолк. Он больше не подсказывал. Мы смотрели на кресты с полумесяцами, звёзды с полосами и вновь не шевелились.
– Нажми на красный крест, – потребовал разум.
Правильные нажатия заставляли экраны вспыхивать зелёным. Затем изображение менялось. Вот жёлтый круг. А это… Да, это синий треугольник.
Шепча себе под нос названия и цвета, я увлёкся настолько, что внезапно погасший дисплей обозвал чёрным прямоугольником. Отключились все дисплеи кроме одного. Стол По горел красным.
– Встать, – поступила команда.
Мы поднялись почти одновременно.
– По считает, что белый и чёрный квадраты – одно и то же, – пояснил произошедшее мозг, а затем запретил садиться до новой команды.
– Говорю же, болван, – сказал один из новоприбывших незнакомцев.
Ослушаться голосов в голове не решался никто. Требование садиться прозвучало лишь когда колени у меня начали подрагивать, а ступни и икры стали неметь. И всё началось заново с квадратов.
После занятий нас ждал обед в столовой. Несмотря на большое количество столов со скамейками по обе стороны от них, голоса в голове заставляли нас всех ютиться лишь за двумя в углу. Мы и Другие сели за разными.
– Они тоже люди? – спросил только подоспевший к столу Ли, распихивая плечами двух ребят, чтобы втиснуться между ними, и поглядывая на новеньких.