Тессония Одетт – Соперничество сердец (страница 39)

Я делаю пару глубоких вдохов, собирая волю в кулак.

— Тогда покажи мне настоящий поцелуй.

— Хочешь, чтобы я вел?

Я снова тереблю пальцы.

— Пожалуйста.

На его губах появляется нежная улыбка. Он накрывает моей рукой мою же, останавливая беспокойные движения.

— Значит, мы уже кое-что узнали о том, что тебе нравится.

Я глотаю ком в горле.

— Похоже, да.

Нежно он берет мою руку, подносит к губам и касается костяшек поцелуем. Потом проводит пальцами по моей шее, просовывает их под ворот пальто и стягивает его с моих плеч, рук, пока оно не падает к моим ногам. Его руки снова находят мои: одну он направляет себе за шею, другую кладет себе на грудь. Под ладонью — бешеный ритм его сердца, в такт моему. Это сбивает меня с мыслей, возвращает в тело. Я оставляю руки там, где он их расположил, а он обвивает меня своими: одну ладонь кладет на поясницу, другую на затылок. Замирает, ловя мой взгляд. Я стараюсь перевести дыхание. И тогда, медленно, осторожно, он склоняется ко мне и целует.

Я закрываю глаза, утопая в тепле его губ. В ощущении его тела, прижатого ко мне. В силе его рук, обвивающих меня крепко, но бережно. Он чуть склоняет голову, и я повторяю за ним — наш поцелуй становится глубже. Неосознанно мои пальцы скользят вверх по его шее, запутываются в прядях на затылке — почти так же, как тогда в северном крыле. Из его горла срывается глухой, почти звериный звук — и мои губы размыкаются. Его язык проникает внутрь и нежно касается моего в томительном, ленивом движении.

В его поцелуе нет ни капли грубости, ни тени нажима — не то, что у моих прежних любовников, включая Арчи. С Уильямом это совсем другое. Это не вторжение, а танец. Разговор. Отклик на желания, на внутренний зов. Песня и эхо. Его рот будто чувствует, чего я хочу, и отвечает. Поцелуй становится глубже только тогда, когда я готова. Когда я жажду. Когда я без слов умоляю дать мне попробовать его еще.

Его пальцы зарываются в мои волосы, и шпильки одна за другой падают на пол. Другая рука скользит по моей ягодице, и я мысленно ругаюсь за все эти слои нижних юбок, скрытых под платьем. Я позволяю и своим рукам исследовать его тело — одна обхватывает плечо, вторая скользит по его груди, по торсу. Под моей ладонью напрягаются мышцы, и от этого по телу пробегает дрожь. Я опускаю руку ниже, к линии пояса. Он резко втягивает воздух, и я осмеливаюсь. Целую его сильнее, позволяю руке опуститься еще, пока моя ладонь не обхватывает твердый, тяжелый изгиб, натянувший ткань его брюк.

Черт возьми, мне почти не хватает руки, чтобы обхватить его член.

И он напрягся так для меня. От моего прикосновения. Моего поцелуя. Мы оба еще одеты, но он уже тверд из-за меня.

Я провожу рукой вдоль выпуклости и обратно, оценивая масштаб сокровенного.

Он стонет, прикусывая мою нижнюю губу. О, ему это нравится.

Я крепче обхватываю его и провожу ладонью снова.

Он отрывается от моих губ, тяжело дыша. Его рука с шеи опускается к спинке платья, пальцы замирают у застежек. Следующие слова даются ему с трудом:

— Насколько далеко ты хочешь зайти сегодня?

Я чуть отстраняюсь, всматриваясь в его полуприкрытые глаза, в жажду, написанную на каждом дюйме его лица.

— Что ты имеешь в виду?

Его пальцы цепляются за шов на спине, и одним легким движением первая застежка срывается.

— Я могу за десять секунд снять с тебя это платье и уложить тебя голой под собой. Если ты этого не хочешь, скажи сейчас.

Я резко втягиваю воздух от его слов, от образов, что они вызывают, от напряжения в его голосе.

Гордость раздувается во мне

— Ты этого хочешь?

— Да ты и сама, черт побери, знаешь, что хочу, — рычит он, прижимаясь бедрами к моей ладони, напоминая о весомом аргументе. — Но, если ты не готова… черт, просто скажи. Я сдержусь.

Я никогда не чувствовала себя такой сильной. Такой желанной. Такой властной. Мне нужно было, чтобы он задал ритм, но теперь, когда я обрела опору, я не хочу уступать. Не хочу отдавать эту силу.

И как бы сильно я ни желала того же, чего и он, стоит оставить его с этой жаждой. С этим желанием, которое он сможет утолить, только когда использует свой карт-бланш.

— Останемся в одежде, — говорю я, запыхавшись. — Только поцелуи и прикосновения.

— Я могу тебя трогать?

— Поверх одежды, — отвечаю, смакуя его разочарованный стон, то, как пальцы на моей спине сжимаются в кулак, сдерживаясь, чтобы не расстегнуть еще одну застежку. Я снова провожу рукой по всей длине его члена, потом подбираюсь к поясу. Он закусывает губу, когда я просовываю два пальца под пояс. Улыбаюсь ему вызывающе: — А я могу тебя трогать?

В его взгляде вспыхивает насмешливое коварство. Я почти вижу, как он обдумывает, отказать ли мне, как это только что сделала я. Он, дрожа, выдыхает.

— Это твой карт-бланш. Ты устанавливаешь правила.

— Прекрасно. — Я вновь прижимаюсь к его губам, в тот же миг, как засовываю руку под его брюки. Захватываю его нижнюю губу зубами — никогда не делала так раньше, но сейчас хочу попробовать так же, как он это делал со мной. Он помогает мне освободить рубашку из пояса и расстегивает верхние пуговицы.

С губ срывается стон, когда я наконец ощущаю в ладони его обнаженную плоть. Его член еще больше, чем казался сквозь ткань. Я скольжу по нему рукой вверх-вниз. Почти тянет прикоснуться и к его яичкам — как я видела, делали в северном крыле — но боюсь, что он засмеется и все разрушит. Я не хочу сделать ничего, что ему не понравится. Не сейчас, когда он у меня в руках. Не сейчас, когда он дышит тяжело, стонет…

— Эдвина, — выдыхает он сквозь зубы, когда я провожу по нему снова. — Подожди. Блядь.

Он резко двигается, и его член пульсирует в моей ладони. Он опускает край рубашки, чтобы скрыть свое семя, а другой рукой сжимает выбившиеся из прически пряди моих волос. Мне требуется секунда, чтобы понять, что произошло. Почему он застыл, тяжело дыша, с запрокинутой головой, закрытыми глазами, дрожащими мышцами.

Потом он склоняет голову, тяжелые веки приоткрываются. Я медленно убираю руку, а мой взгляд падает на край его рубашки. Рот сам собой приоткрывается.

— Ты… ты кончил. Из-за меня. Это я сделала.

На его губах медленно расплывается улыбка, и голос, когда он заговорил, полон веселья и остатками желания:

— Кажется, ты собой довольна.

— Я не знала, что так можно. Довести мужчину до оргазма рукой, в смысле. Я писала об этом, конечно, но никогда не делала сама. Я не думала, что смогу сделать это приятно.

— Обычно так не бывает, — говорит он. — В смысле, я обычно держусь дольше. Намного дольше.

Я расширяю глаза, обрабатывая это новое знание. В голове уже начинает формироваться сцена для будущей книги.

— То есть, если я правильно понимаю… я довела тебя до оргазма быстро? Это было быстро для тебя?

— Да. Хочешь за это медаль?

Я усмехаюсь:

— Если бы существовала, я бы повесила ее на стену. — Отступаю в сторону и складываю ладони, как будто обрамляю табличку. — Эдвина Данфорт довела Уильяма Хейвуда до оргазма рукой за три секунды. Я бы повесила ее в гостиной, чтобы все видели.

Он фыркает от смеха:

— Все. Я тебя потерял, да?

Я опускаю руки от воображаемой награды и поднимаю вопросительно бровь.

Он отходит от веселости, качает головой:

— Я думал, мы только начали, но твое проклятое самолюбие уже вытеснило все желание.

Я заливаюсь краской. Возможно, он не такую реакцию от меня ожидал. А может, именно такую. Я всегда иначе относилась к сексу, чем, как мне кажется, большинство людей. Уильям это уже видел, еще в северном крыле. Но это не значит, что желания у меня нет. Я чувствовала его с ним — сильное, невыносимое — и оно никуда не делось. Но рядом с ним теперь я ощущаю восторг. Восхищение. Силу. Теперь у меня есть личный, самый буквальный опыт, который я могу использовать в письме. Пальцы уже чешутся записать что-нибудь.

Уильям отводит с моего лба выбившуюся прядь той самой рукой, которой он сдерживал себя, чтобы не разорвать застежки на моем платье.

— Я хотел сделать с тобой этой ночью… многое, — шепчет он.

Пульс срывается в бег. Похоже, моя нужда писать не пересилила мое желание.

А все-таки мне нравится, как он на меня смотрит. Эта жажда в его глазах, когда он изучает мои губы. Эта дрожащая сдержанность в его движениях, когда он проводит рукой по моим растрепанным волосам.

Власть над ним все еще у меня. И я хочу сохранить ее еще чуть-чуть.

Я поднимаю подбородок и приоткрываю губы. Он наклоняется… и я прижимаю палец к его рту.

— Если ты так жаждешь творить со мной всякие непристойности, придется тебе воспользоваться своим карт-бланшем.

Он стонет мне в палец, и, небеса, я едва не поддаюсь. Едва не прошу его дать мне шанс выманить из него еще больше стонов. Едва не прошу его уложить меня в свою постель и показать, что именно он так хотел сделать этой ночью.

Он тяжело вздыхает и отступает на шаг: