Тессония Одетт – Соперничество сердец (страница 29)
Наши губы изгибаются в одинаково лукавых улыбках — мысль у нас, похоже, одна. Я не уверена, чем именно вызвала у него эти чувства, но понимаю, к чему она клонит. Она подталкивает меня к саботажу.
— Может, это эгоистично, — добавляет она, застегивая сумку, — но, если разрушить его шансы на роман, мне это тоже на руку.
— Почему?
Ее улыбка становится шире.
— Я бы хотела оставаться последней, кого он целовал, как можно дольше.
Мое веселье пронзает новый укол... чего-то. Ярости? Зависти? Не знаю. Знаю лишь, что мысленно снова возвращаюсь в тот коридор, где он держал ладонь у моих губ, а потом его дыхание скользнуло по ним, когда он прошептал слова, от которых мурашки побежали по спине.
А перед этим:
Теперь уже я улыбаюсь коварно в одиночестве. Бедняжке Джолин не удастся оставаться последней, кого поцеловал Уильям Хейвуд, слишком долго. Потому что я точно знаю способ, как обойти его еще дальше.
Два простых слова.
Одно обещание фейри.
Я уничтожу своего соперника.
ГЛАВА 19
УИЛЬЯМ
Эдвина буквально сияет самодовольством, когда мы устраиваемся в купе поезда, направляясь к следующему пункту назначения. Могу только предположить, что мисс Вон в подробностях рассказала ей о нашей ночи. Ночи, в которой не было ни поцелуев, ни прикосновений. Ночи, которая обернулась победой для Эдвины и поражением для меня.
Если бы я мыслил ясно, когда вернулся в комнату с Джолин вчера вечером, мог бы заставить себя хотя бы поцеловать ее. Просто легкое касание губ, и мы бы остались вровень с Эдвиной по очкам. Даже объятия подошли бы — в рамках нашей игры это считается физической близостью.
Но факт остается фактом: мысли мои были далеки от ясности. Я думал об Эдвине. Точнее, был одержим ею. Сейчас мое состояние более-менее уравновешенное, позволяющее снова натянуть маску Поэта, но кое-что не изменилось.
Меня по-прежнему влечет женщина, сидящая рядом со мной в поезде.
Монти и Дафна сидят напротив. Я не стал спорить, когда зашел в купе и обнаружил, что единственное свободное место рядом с Эдвиной. Подумал, что уж лучше сидеть рядом, чем лицом к ней, где я бы не мог отвести взгляд. Но это было заблуждением. Я слишком остро ощущаю ее близость, аромат, улавливаю каждое движение краем глаза. Я не в силах остановиться: замечаю малейшие изменения в ее аромате, бессознательно пытаюсь унюхать следы другого мужчины на ее коже. У фейри обострено чутье, но мой конкретный вид — о котором я предпочел бы не вспоминать без крайней необходимости — делает меня особенно восприимчивым к определенным букетам.
К счастью, запах Эдвины почти не изменился. Либо она тщательно вымылась, либо Арчи не оставил на ней следов…
Черт побери, с какой стати я вообще анализирую ее запах? Ее привычки в ванной? Это не мое чертово дело, будь я хоть трижды влюблен. И… с каких это пор я так реагирую на чей-то аромат? Я никогда не был тем, кто «внюхивается» в людей — даже тех, кто мне нравится. У каждого есть запах, и он ничего не значит. Просто информация — как цвет волос или глаз. Но ее… ее запах бьет в голову, как молотком: смесь чернил, пергамента и воздуха после грозы. Аромат, от которого я дышу глубже. Аромат, который тянет меня ближе…
— Вчера был отличный вечер, правда? — голос Монти заставляет меня вздрогнуть. Только теперь понимаю, что все это время наклонялся к Эдвине.
Я выпрямляюсь, поворачиваясь к окну. За стеклом мелькают окраины города, поезд несется на восток.
— А где вы были весь вечер, мистер Филлипс? — спрашивает Эдвина. Ее голос полон веселости, от которой я одновременно и злюсь, и таю. Злюсь, потому что ее радость — напоминание о том, почему она так счастлива. И таю… потому что, черт побери, со мной явно, черт подери, что-то не так, если мне начал нравиться ее голос.
Она мне даже как человек не нравится, а теперь меня привлекает ее запах, голос, и меня необъяснимо тянет к ее лицу и телу. Я хочу раскинуть ее обнаженную под собой и вкусить каждый дюйм ее кожи…
Я трясу головой и отодвигаюсь от нее еще на несколько сантиметров. Уильям Поэт не тает. Он мрачен, остроумен и соблазнителен. Его сердце принадлежит только прошлому.
— Я провел ночь на крыше общежития, — говорит Монти. — Мистер Сомертон был прав насчет Лунного лепестка. Я не чувствовал такого покоя уже несколько месяцев.
— Лучше бы я тоже спала на крыше, — бурчит Дафна, бросая выразительный взгляд на Эдвину.
Эдвина морщится.
Монти переводит взгляд с одной на другую:
— О, что тут у нас? Я что-то пропустил?
Эдвина яростно мотает головой, но Дафна встает на четыре лапы и обнажает зубы:
— Мисс Данфорт, кажется, напрочь забыла о моем существовании прошлой ночью. В результате я была грубо разбужена действиями, свидетелем которых мне совсем не хотелось становиться.
Я сжимаю челюсть. Только бы выскочить из этого поезда к чертовой матери. Последнее, что я хочу сейчас слышать, — это подробности того, чем Эдвина занималась с Арчи.
Монти картинно ахает:
— Ты забыла про дорогую Даффи?
На лице Эдвины извиняющееся выражение, пока она вертит руками на коленях.
— Прости. Я же оставила тебе свою подушку в качестве компенсации, помнишь?
Куница фыркает, но усаживается обратно на задние лапы.
— Ты действительно дала мне подушку.
— Хотя, по правде говоря, — говорит Монти Дафне, — ты должна была этого ожидать. Мисс Данфорт ведь участвует в пари.
— Я ничего не хотела ожидать, — отзывается Дафна. — И благодаря этой трудоголичке я, к счастью, ничего не увидела.
Мой взгляд резко поворачивается к Дафне, пульс учащается. Я приоткрываю рот, язык чешется от вопроса, который просто необходимо задать. Но... но...
Я выдыхаю, стараясь обрести равновесие. Уильяму Поэту плевать. Уильям Поэт знать не желает.
Монти усмехается, и я замечаю, что его прищуренный взгляд направлен прямо на меня. Затем он поворачивается к Дафне и с ухмылкой спрашивает:
— Расскажешь подробнее?
— О, думаю, Эдвина должна объяснить, — отвечает Дафна.
— Мы поцеловались, и этого мне хватило, — говорит Эдвина. — Он ушел, а я решила немного поработать.
У Дафны отвисает пасть в куничьем эквиваленте озорной ухмылки:
— Она заснула прямо на своей тетради и проснулась с чернилами на пол-лица.
Эдвина машинально трет щеку пальцами.
А я все еще держусь за ее слова. Наконец-то она дала мне какую-то зацепку, чтобы я не выглядел влюбленным дураком.
Я поворачиваюсь к ней с приподнятой бровью.
— Значит, вы только поцеловались? После всей этой исследовательской страсти, с которой ты носилась?
— Я же сказала тебе вчера, — шипит она, сверкая на меня взглядом, — неважно, дал ли Арчи мне материал для вдохновения. Главное, я заработала очко. А ты — нет, — последнюю фразу она бормочет себе под нос, с торжествующей ухмылкой на губах.
Монти наклоняется вперед, облокотившись на колени.
— Интрига закручивается. Вернемся чуть назад. О чем вы вчера говорили?
Мы с Эдвиной замираем. Наши взгляды встречаются в один и тот же миг. Мое лицо остается бесстрастным, но она первая берет себя в руки. На ее лице снова расцветает победная усмешка, и она переводит взгляд на Монти:
— Мистер Филлипс, поправьте меня, если я ошибаюсь: правда ли, что, когда чистокровный фейри говорит «обещаю», все, что следует за этими словами, имеет силу договора?
— Почему спрашиваешь у меня? — отзывается Монти. — У тебя рядом чистокровный фейри.
— Тогда спрошу у Дафны, — говорит Эдвина, мимолетно бросив на меня взгляд. — Я хочу услышать ответ не от талантливого актера.
Блядь. Неужели она все поняла? Что я умею лгать не только на сцене, но и в жизни?
— Это правда, — говорит Дафна, снова обнажая зубы в дразнящей улыбке. — Почему спрашиваешь? Что именно пообещал мистер Хейвуд?