Тэсса О`Свейт – Межсезонье. Новая жизнь (страница 11)

Через пятьдесят пять минут Мадонна и Джесси беседовали о каких-то бухгалтерских дебрях, а еще через десять – Пако кинул свою сумку в угол светлой, чистой и достаточно просторной студии на втором этаже бара.

— Рассказывай, сладкий, что у тебя стряслось? — Мадонна, устроившись в кресле, вытянула ноги, скрещивая щиколотки, смахнула с брюк какую-то пылинку и, подперев ладонью щеку, посмотрела на Пако тем самым взглядом, от которого у него до сих пор щемило сердце.

Он выложил все. И начал с того, как, закончив смену в «Акапулько», решил навестить Карлоса Гилмора. Серого хирурга с окраин города, своего бывшего учителя.

Чуть больше, чем 7 дней назад. Вечер перед штурмом «Кристаллов».

Карлос жил и работал на другом краю от «Акапулько», но неплохо подзаработавший за этот вечер Пако был настолько счастлив и так хотел поделиться своими достижениями с Карлосом, что с готовностью заплатил 45 баксов за такси, в которые включался в том числе восьми минутный простой у магазина. Идти с пустыми руками к старому знакомому не хотелось, и Пако, надеясь, что вкусы Карлоса не изменились, купил три банки слабоалкогольного коктейля, что тот потреблял в изрядных количествах по вечерам всё то время, что парень его знал.

Мысль о том, что Карлос мог куда-то переехать, или хотя бы просто отсутствовать, пришла к парню уже в тот момент, когда он выходил из такси, но было поздно. Машина стремительно уехала, стоило только двери закрыться, а тусклый свет из прикрытого железными жалюзи окна внушал надежду на какой-никакой успех задуманного.

Карлос был на месте. Карлос не был ничем занят. И Карлос был очень удивлен, увидя его, но почему-то совсем не рад. Нет, никто Пако не прогонял, и бывший учитель с большим интересом слушал краткую выжимку последних событий – естественно, без имен и только в общих деталях – но бывшему мотыльку все казалось, что Карлоса что-то тяготит. За то время, что они не виделись, Пако вполне обоснованно считал, что научился чуть лучше разбираться в людях, в конце концов, работа мотылька в элитном клубе обязывала, но в ответ на осторожный вопрос о том, все ли у Карлоса в порядке, тот глянул совсем уж странно и промолчал.

Повисла неловкая пауза, в которую серый хирург молча вскрывал алюминиевую банку, избегая смотреть Пако в глаза. А Пако... Вдруг понял, что сейчас услышит что-то очень неприятное.

«Не стоило мне сюда ехать» — подумал он за мгновение до того, как Карлос, отхлебнув коктейль, вздохнул и заговорил, все так же не поднимая взгляда.

— Знаешь, я рад, что ты смог. Честно, парень. Не подумай, я не осуждаю вообще ничего из того, чем ты занимался, но если есть прямые руки и мозги в голове, то надо использовать их. Ты сумел вырваться из этой грязи, вырос, возмужал, так что... Есть одна вещь, которую я тебе должен рассказать.

Карлос снова отхлебнул коктейль и, оставив банку, вздохнул, прежде чем внезапно твердо посмотреть на сидящего на пластиковом стуле Пако.

— Не считай меня добрым дядей, который просто так помог бедному мальчику. Я знал тебя еще до того, как ты вообще научился говорить. Строго говоря, я был первым человеком, который взял тебя на руки. Мать твоя... Она тут у меня на столе разродилась. Пыталась разродится.

«Нет, Карлос. Не надо мне это рассказывать, я вообще не просил об этом знать!» — мелькнула в голове паническая мысль, но вместо этого Пако, облизнув вдруг ставшие резко сухими губы, кивнул и сказал совсем иное: — Продолжай.

— Я твою мать тогда видел первый и последний раз. Её притащил ко мне твой папаша. Кровотечение уже было такое, что она едва держалась в сознании, так сильно была избита. Не знаю, что там произошло. Вообще, хотел бы ничего не знать, да вот только... Так, ладно. Короче, сначала казалось, что выбор был такой: или ты, или она. Но на самом деле выбора вообще не было. Обследовать её нормально я не успевал, папаша твой стоял надо мной с пистолетом и требовал... Хуй знает, что он требовал. Я по-японски тогда понимал гораздо хуже, а он шипел, что пробитый газовый баллон. Мать твоя стремительно отъезжала в мир иной, а ты был внутри неё и не собирался вылезать. Я делал все, что мог, но выбирая между очень шаткой, практически нулевой вероятностью спасти жизнь ей и угробить тебя, и спасти тебя, но дать умереть ей, я выбрал... Сам понимаешь, что я выбрал, парень.

Слова Карлоса проникали словно через какую-то плотную вату. Пако смотрел на него, старательно пытаясь зафиксироваться на мысли о том, что Карлос вроде бы как бы спас ему жизнь, но чувствовать себя благодарным почему-то не получалось.

Он ничего не знал о своей матери. Отец когда-то, на его робкий вопрос, очень скупо ответил «умерла», а за попытку расспросить – ударил. Он вообще часто его бил, но обычно не сильно, скорее обидно, чем больно и так же сухо и безэмоционально, а тогда... Тогда Пако почувствовал его злость и больше вопросов на эту тему не задавал.

— ... Похож очень. Только разрез глаз у тебя отцовский, ну и немного более э-э-э японские черты лица. Но чем старше, тем похожее.

— Зачем ты мне это рассказал? — едва шевеля губами выдавил из себя Пако, с трудом уловив смысл последней реплики. Карлос поискал глазами что-то на столе, потом хлопнул себя по карману штанов и, вытащив пачку сигарет, закурил. Протянул открытую пачку замершему на стуле Пако, но тот никак не отреагировал и хирург, вздохнув, щелкнул электрозажигалкой.

— У меня на столе умирали люди, парень. Но умирали потому, что виноваты в этом были сами. Наркота, бандитские разборки, кривые импланты... Ты теперь сам в теме, и понимаешь, о чем я. Но твоя мать была такая одна. И я, признаться, сомневался, что сделал правильный выбор, когда видел, какой была твоя жизнь. А теперь, услышав тебя, решил...

— Решил, что сделал все, как надо? — перебил его Пако вставая. — Решил, что сделал доброе дело, приведя меня вот в это говнище, отдав в руки моему папаше, который одиннадцать лет делал вид, что оказывает мне одолжение лишь тем, что не утопил в канаве сразу после рождения, а потом решил, что мне пора отрабатывать содержание, и выпнул меня на улицу? Так, блядь, ты считаешь, было правильно поступить?!

Голос сорвался, Пако сипло вдохнул, уставившись расширенными глазами на спокойного, сосредоточенного Карлоса, что дымил паршивой сигареткой и смотрел на него сквозь дым.

— Две смерти хуже, чем одна. Три смерти хуже, чем две. Я точно знаю, что не смог бы её спасти, убил бы тебя и умер сам, от пущенной в голову твоим папашей пули. В нашей жизни иллюзия выбора бывает чаще, чем настоящий выбор. Но, отвечая на твой вопрос, да. Я считаю, что сделал все правильно. У тебя есть шанс прожить эту жизнь лучше, чем у тысяч других уличных детей, не проеби его.

— Пошел ты на хуй, Карлос, со своими советами! — Пако вскочил, чуть не запнувшись о ножку стула, и дернулся к выходу, но голос хирурга догнал его в спину, когда парень уже почти схватился за дверную ручку.

— Тебя отправили работать телом в наказание. И наказывали не тебя, а твоего папашу.

Пако, чувствуя, как пальцы нервно дергаются на холодном металле, обернулся, встречаясь взглядом с Карлосом. Тот, выдохнув дым, притер окурок в консервную банку, заменявшую пепельницу.

— Как бы он тогда к тебе ни относился, он был чокнутым японцем, пытавшимся сохранить какую-то там эфемерную честь. Ему велели отправить тебя к Большому Бо за то, что он сильно накосячил с какой-то поставкой грузов в Советы.

— Откуда ты это знаешь? — Пако сам не понимал, зачем он это спрашивает.

— Он выл, как больной, над её телом. Как бы там ни было, он сожалел о её смерти. И я искал причину, почему с тобой вышло так, как вышло. Он мог не любить тебя, обвинять тебя в её смерти, но отправить к сутенеру... Думаю, ему было проще тебя убить. Но с тем человеком не спорили. А сейчас этот человек здесь, в Детройте.

Пако молчал, ошеломленный. Ему потребовалось несколько минут, чтобы просто осознать всё, что он услышал и задать один-единственный вопрос: — И кто он?

Карлос, полез за новой сигаретой, прикурил её и только после этого ответил.

— Ростовенко. Его зовут Сергей Ростовенко. И он конченный мудак.

На улице тихонько накрапывал мелкий дождь, прибивая запахи к земле. В другое бы время Пако натянул капюшон куртки на голову и быстрыми перебежками добрался до какого-нибудь магазина, где можно было переждать непогоду или дождаться такси, ведь падающая с неба вода крайне паршиво сказывалась на волосах и коже, а седеть раньше времени мотылек не собирался, но сегодня...

Сегодня он просто стоял на крыльце, захлопнув за собой первую, внешнюю дверь клиники из паршивого пластика и смотрел на кучу мусора напротив.

То, что он узнал, казалось, ничего не меняло в его жизни. Оправдывала ли такая смерть матери поведение отца? Пако считал, что нет, ведь он не был виноват в том, что случилось, он даже не хотел рождаться, как сказал Карлос! Объясняла ли глухое безразличие отца к сыну? Да, более чем. Мог ли Пако изменить что-то теперь, зная часть своего прошлого? Пожалуй, нет. Так, если ничего толком не менялось, почему на душе было так дерьмово? Пако считал себя законченным циником и реалистом, и вроде бы не питал каких-то иллюзий насчет своей жизни и окружающего мира, но сейчас больше всего хотелось орать, швыряться всем что под руку попадется, а потом просто тихо повыть в углу, предварительно накидавшись какой-нибудь дрянью.