Терри Пратчетт – Вор времени (страница 61)

– А и действительно, почему?

Откуда-то из-за ящиков донесся глас дошедшего до точки существа:

– Какой еще органический слон? Где слон?!

– Нет никакого слона!

– Тогда почему есть вывеска?

– Это…

…И снова едва слышное хрипение, и крик, вскоре затихший. А потом… торопливые шаги.

Сьюзен и Лобсанг тихонько скользнули в тени.

– На что это я наступила? – вдруг спросила Сьюзен.

Она наклонилась и подняла с пола какую-то мягкую, липкую дрянь. А когда выпрямилась, то увидела появившегося из-за угла Аудитора.

Он был, судя по безумному взгляду, весьма близок к истерике. Аудитор с трудом сосредоточил свое внимание на них, словно никак не мог вспомнить, кто они такие. Но в руке он держал меч, и держал его правильно.

За его спиной вдруг возникла фигура. Одной рукой она схватила Аудитора за волосы и отдернула его голову назад. Вторая рука взметнулась над его открытым ртом. Аудитор сопротивлялся, но недолго. Потом он словно окаменел, после чего дезинтегрировался, превратившись в крошечные пылинки, которые, покрутившись в воздухе, исчезли.

Две последние горсти попытались создать привычный силуэт плаща с капюшоном. Но и они исчезли, издав тихий вопль, который можно было услышать только через волоски на загривке.

Сьюзен пристально посмотрела на стоявшую перед ней фигуру.

– Ты… ты ведь не… Кто ты вообще такая?

Фигура молчала. Возможно, потому, что ее нос и рот были прикрыты куском плотной ткани. Толстые перчатки на руках. Это не могло не показаться странным, потому что остальные части тела были облачены в расшитое блестками вечернее платье. И норковый палантин. Плюс рюкзак на спине. И огромная нарядная шляпа с таким количеством перьев, что ради ее изготовления были полностью истреблены три редких вида птиц.

Фигура покопалась в рюкзаке и протянула, будто священное писание, клочок темно-коричневой бумаги. Лобсанг осторожно взял его в руки.

– Здесь написано «Хиггс и Микинс. Раскошный Ассортимент», – сказал он. – «Карамельный Хрусь», «Ореховый Сюприз»… Это что, конфеты?

Сьюзен разжала ладонь и посмотрела на поднятый с пола «Землянишный Выхрь». Она еще пристальнее посмотрела на фигуру.

– Как ты догадалась, что это сработает? – спросила она.

– Пожалуйста! Вам нечего бояться, – донесся сквозь плотную ткань приглушенный голос. – У меня остались только конфеты с орехами, а они очень медленно тают во рту.

– Прошу прощения? – уточнил Лобсанг. – Ты только что убила Аудитора конфетой?

– Последним «Апльсинным Кримом». Мы здесь слишком на виду. Пойдемте со мной.

– Аудитор… – выпалила Сьюзен. – Ты ведь тоже Аудитор. Да? И почему я должна тебе доверять?

– Потому что больше некому.

– Но ты одна из них, – сказала Сьюзен. – Я узнала тебя, несмотря на этот дурацкий наряд.

– Я была одной из них, – ответила леди ле Гион. – Теперь я скорее одна из меня.

На чердаке жили люди. Целая семья. Возможно, подумала Сьюзен, их пребывание здесь было законным, или незаконным, или почти законным, как это часто случалось в Анк-Морпорке, испытывавшем хронический недостаток жилья. Жизнь бурлила на улицах города именно потому, что в помещениях для нее элементарно не хватало места. Целые семьи вырастали посменно, чтобы кровать могла использоваться двадцать четыре часа в сутки. Судя по всему, на чердак переселили свои семьи смотрители и люди, которые знали, как пройти к полотну Каравати «Три крупные розовые женщины и один клочок кисеи».

Их спасительница просто решила вселиться, так сказать, поверх. Семья или по крайней мере одна из ее смен, застыв в безвременье, сидела на скамейках вокруг стола. Леди ле Гион сняла шляпу, повесила ее на мать и распустила волосы. Затем развязала платок, закрывающий нос и рот.

– Здесь мы в относительной безопасности, – сообщила она. – Они в основном ходят по главным улицам. Добрый… день. Меня зовут Мирия ле Гион. Тебя, Сьюзен Сто Гелитская, я знаю. А вот молодого человека – нет, что несколько удивительно. Как я понимаю, вы пришли сюда, чтобы уничтожить часы.

– Остановить их, – поправил Лобсанг.

– Подожди, подожди, – вмешалась Сьюзен. – Ерунда какая-то. Аудиторы ненавидят все, что касается жизни. А ты Аудитор, не так ли?

– Понятия не имею, кто я такая. – Леди ле Гион вздохнула. – Знаю только, что сейчас поступаю так, как Аудитор поступать не должен. Мы… их… нас нужно остановить!

– Конфетами? – вскинула брови Сьюзен.

– Мы впервые узнали, что такое вкус. Это чувство нам враждебно. У нас нет от него защиты.

– Но… конфеты?

– Сухое печенье едва не убило меня, – пояснила ее светлость. – Сьюзен, ты вообще можешь себе представить, что это такое, впервые в жизни почувствовать вкус? Мы создали наши тела идеальными. Абсолютно идеальными. Их вкусовые сосочки были новенькими, неиспорченными. Сама вода действует на нас как вино. А конфеты… Тут даже мозг отказывает. Ничего не остается, кроме вкуса. – Она вздохнула. – Какой прекрасный способ умереть.

– Но на тебя, судя по всему, вкус не действует, – с подозрением заметила Сьюзен.

– Повязка на лице и перчатки, – объяснила леди ле Гион. – Однако и в них я себя едва сдерживаю. О, совсем забыла о приличиях. Присаживайтесь же, прошу вас. Подвиньте ту малышку.

Лобсанг и Сьюзен переглянулись. Леди ле Гион заметила это.

– Я сказала что-то не то?

– Мы не относимся к людям как к мебели, – ответила Сьюзен.

– Но они же об этом никогда не узнают, – удивилась ее светлость.

– Зато мы узнаем, – пояснил Лобсанг. – В этом все дело.

– А, понятно. Мне еще столькому предстоит научиться. Боюсь, в понятии «быть человеком» слишком много нюансов. Значит, ты, молодой человек, сможешь остановить часы?

– Пока не знаю как, – ответил Лобсанг. – Но мне… мне кажется, я должен это знать. Во всяком случае, я попробую.

– А часовщик должен знать? Он здесь.

– Где? – рявкнула Сьюзен.

– Чуть дальше по коридору, – сказала леди ле Гион.

– Ты принесла его сюда?

– Он едва передвигал ноги. Серьезно пострадал в драке.

– Что? – насторожился Лобсанг. – Как он мог вообще передвигать ноги? Мы находимся вне времени!

Сьюзен собралась с духом.

– Он носит свое время с собой. Как и ты. Он твой брат.

И это было ложью. Но он еще не был готов к правде. Он и ко лжи-то не был готов, судя по выражению лица.

– Близнецы, – сказала госпожа Ягг. Она взяла свой бокал, посмотрела на него и поставила на стол. – Родился не один ребенок, а близнецы. Мальчишки. Но…

Она посмотрела на Сьюзен взглядом, похожим на термическое копье.

– Ты думаешь: «Ну вот сидит передо мной какая-то карга, сплетница-повитуха», – сказала она. – Думаешь: «Ну что она может знать?»

Сьюзен из вежливости решила не лгать.

– Часть меня так и подумала, – призналась она.

– Отличный ответ! Часть нас может думать что угодно, – хмыкнула госпожа Ягг. – Часть меня, например, думает: «Почему эта надменная соплячка разговаривает со мной как с пятилетней девчонкой?» Но большая часть меня думает: «У нее и без меня куча проблем, и повидала она многое из того, что человеку видеть вообще не положено». Напоминаю, часть меня, а значит, и я. Видеть то, что человеку видеть не положено… именно это и делает нас людьми. В общем, девонька… если у тебя есть мозги, то часть тебя думает: «Передо мной сидит ведьма, видевшая моего деда много раз, когда сидела у ложа больного и когда оно вдруг превращалось в смертное ложе. В общем, если она готова плюнуть ему в глаза, когда настанет ее время, то я позволю ей сейчас высказаться». Ясненько? И пусть все наши части остаются при нас, – она вдруг подмигнула Сьюзен, – как однажды сказал его святейшество артистке.

– Совершенно с тобой согласна, – кивнула Сьюзен. – Абсолютно.

– Вот и ладушки, – ответила госпожа Ягг. – Значится… близнецы… Это были первые ее роды, и она не привыкла к человеческому облику, ну, то бишь нельзя ожидать нормального поведения, если ты сама не совсем нормальная… Да и «близнецы» – это немного неправильное слово…

– Брат… – повторил Лобсанг. – Часовщик?

– Да, – подтвердила Сьюзен.