Терри Хаймат – Малер. Розыгрыш (страница 2)

Д: что здесь происходило? Они репетировали? С кем? С концертмейстером?

СГ: партитура валяется на полу! Ничего святого. Помню мой первый оркестр! Если случайно падали ноты, нужно было срочно сесть задницей на листки и только после этого собрать их. Наш первый виолончелист мог не застегнуть ширинку или не расчесать свои кудри

«а ля утренний Бетховен», но выходил на сцену как русский царь «со скипетром и державой»: в одной руке бесценная мастеровая виолончель, а в другой – намертво зажатая партия! И заметьте! Никогда не оставлял ноты на пюпитре. Когда над ним шутили коллеги, он всегда отвечал, – в нотах весь рецепт музыки. Не доверяю никому.

Однажды он чуть не сорвал выход оркестра на сцену!

Представьте: как обычно из левой кулисы выходят величественные скрипки во главе с концертмейстером, ну а из правой нечёсаный виолончелист. В зале аплодисменты выходящему оркестру. И вдруг, во время выхода у виолончелиста из рук выпадают ноты. Немедля ни секунды он падает на жопу, держа виолончель перед собой, как будто вокруг его лужи, а он боится инструмент замочить.

Д: как в фильме Гайдая, когда Воробьянинов вытаскивает из-под Бендера стул, Бендер падает навзничь, но в руке у него целехонькая рюмка, наполненная драгоценной водкой.

СГ: толпа оркестрантов сзади остановилась, не вмешиваясь и наблюдая за обрядом спасения нотного материала. Но тут произошла заминка: тяжела оказалась жопа виолончелиста! Он никак не мог достать последнюю страницу из-под себя.

Глядя на несчастного виолончелиста, Левая сторона оркестра остановилась в оцепенении. В зале начали шептаться, увидев неординарное событие. Раздались выкрики: «Помогите ему! Надо идти, ты же советский человек! Вроде не бухой, а смешной. В зале есть врач? Есть! Коллега, что происходит? Хохот в зале»! И так далее. Каким-то чудом виолончелист достал последний листок и, взяв смычок в зубы, плюхнулся на стул, а одной рукой, не ставя виолончель на пол, положил ноты на пюпитр. Играл он в этот день удивительно хорошо и даже не получил нагоняй от дирижера.

Д: вот что «рецепт музыки делает»!

СГ: не то, что наши циники!

Д: Семен, они в себя не верят. А значит и в меня не верят. И в произведение, которое мы репетируем, не верят. Играют формально. Спешат по домам. Копаются в телефонах на репетициях. Вроде все звучит, но души нет. Я им всегда говорю – вы звезды! А звезды состоят из химических элементов и наше участие в музыке тоже сродни химии. Отличие в том, что из одних и тех же компонентов день ото дня варится разная каша. И неизвестно сыграет ли оркестр сегодня то, что еще вчера было очевидным и лучшим. Актуальность сегодняшнему дню через призму былого – вот что они упускают.

СГ: Маэстро! Они даже об этом не задумываются.

Д: Мы именно поэтому и репетируем часами, чтобы убедиться, что наша музыкальная химия работает. Как им объяснить, что звезды гаснут тогда, когда появляется безразличие? Это очень важно понять и запомнить! Каждый из наших музыкантов – звезда со своим уникальным талантом. А десятки талантливых звезд еще не гарантия, что звучать они будут так же талантливо, как им кажется, когда они слушают себя.

СГ: Маэстро, мы тянем с вами эту телегу и «варим кашу» из сырых нот уже много лет. И каждый раз, когда вы разучиваете новое произведение, я, наблюдая за процессом – слышу, как вы «вдыхаете» душу в плоские и желтые нотные листки. Помните, много лет назад мы разругались на вечеринке у вас дома. Я едва сдержался, чтобы вам прилюдно не нагрубить и скрылся у вас в кабинете. За мной побежала жена. Мы через какое-то время вернулись. Я успокоился и больше никогда с вами не ссорился и ничего не доказывал. Помните?

Д: да припоминаю и очень сожалею, что так вышло. Поймите меня Семен, я ничего с собой поделать не могу, когда есть недопонимание. Ведь, прежде чем сказать что-то, я тысячу раз проверяю и перепроверяю свои домыслы. Возможно, это приводит к забытью реальности и только время способно объяснить мне – в чем я был неточен или вовсе не прав. Лишь образованность не позволяет мне рубить с плеча. Простите меня за это. Интересно вспомнить, а что именно произошло у меня в кабинете?

СГ: у вас на столе, на полу, на тумбочках, в общем везде, лежала партитура, которую вы репетировали с оркестром. Все листы были густо исписаны вашими замечаниями, помарками, именами, ассоциациями, ссылками на исторические события, какими-то непонятными для меня крючками и словами на латыни или итальянском. Все 8 лет моей музыкальной школы мгновенно собрались в один кулак и пребольно стукнули меня под дых. «Сема, – закричала моя жена, – посмотри сюда! Это же все у него в голове! И ты смеешь с ним спорить! Он же весь из металла!» И я мгновенно успокоился!

Д: из металла… Он, как вы знаете, ржавеет, устает, гнется, даже ломается… Если только это не титан!

СГ: Именно. Что мы делаем с «Титаном»? Вы объявили отпуск. Поймут ли музыканты к какому именно исполнению вы стремитесь? Как воспримут «Похороны Охотника»? И соберутся ли они на эти «похороны»? Не уверен. Меня в школе называли «горевестником». Я отнюдь не «гордо реял», как горьковский, но зато всегда предчувствовал грядущую «лажу».

Меня, кстати, музыканты пытали, как я отношусь к “клезмерскому” похоронному маршу в “Похоронах Охотника”. Видимо они считают, что я эксперт в клезмерской музыке, хотя это далеко не так.

Д: ну и что вы им сказали?

СГ: Клезмерская музыка – это традиционная музыка евреев-ашкенази, а корни ее – в средневековой традиции. Без клезмер-капеллы невозможно было представить себе еврейскую свадьбу: как говорила мама, – «Похороны без слез – как свадьба без клезмеров». Так что, нужна ирония и сарказм в исполнении, потому что если играть этот марш «академически», то это значило бы лишить музыку необходимой энергии. А если старательно “шмальцевать” марш по-клезмерски, то это сведет на нет ироничность и сарказм, на которую рассчитывал автор, когда писал эту очень странную часть симфонии.

Д: и что же вы им посоветовали, Семен?

СГ: я им сказал, что играть эту часть нужно, как это делают лабухи в ресторане: цинично, разухабисто, не совсем трезво и не совсем точно, но с душой. Вы уж простите, Маэстро, не мог удержаться от музыкальной фени.

Д: не страшно, Семен Григорьевич. Я еще и не такое слышал. И полностью согласен с вашим замечанием! Клезмерская музыка без присущей в ней иронии теряет свою душу. Выдержать ее более 5 минут в неумелом исполнении невозможно, как кстати, и плохо исполняемый блюз. А к предубеждениям «задним числом» я отношусь спокойнее вас, хотя призрак «Черного Лебедя» часто посещает меня особенно в последнее время.

СГ: моя мама, когда я делился с ней своими предчувствиями, называла это состояние «умный на лестнице».

Д: это как?

СГ: это когда ты все обсудил, поспорил, доказал, хлопнул дверью и ушел, а на лестнице вспомнил самое важное и убедительное слово, но возвращаться уже нельзя. Момент потерян.

Д: именно. Когда темп и логика спора нарушены, очень трудно восстановить нормальный ритм, как и в музыке. А преданность – дело такое… Семен, когда вместе работаешь почти 25 лет, как мы с тобой, возникает лже-влюбленность, которая рано или поздно хватает тебя за задницу, прикрывающую ноты на полу и прорехи в финансах. Такой идеальный вроде дуэт может разрушиться из-за чепухи, малейшего диссонанса, ревности, недоверия… ни говоря уже о каких-то серьезных причинах.

ЧК: Фу-х, еле успел за загадочным молодым человеком. Он помчался на своей дорогущей машине в центр, где Уличные музыканты играют дикси. Так… наш молодой человек подходит к музыкантам, берет трубу у солиста, и вставляет свой мундштук, становится, играет.

Барабанщик – Неплохо чувак лабает! Из наших?

Тубист: Да от него консерваторией, как от тебя пивом: за версту несет! Баловство это для него, не “штыревой” он хотя и “наливал” от души.

—Сцена 5.—

ЧК: – приснился мне Семён Григорьевич, сидящий на Старом кожаном диване, как на коне. сидит он растрепанный в расстегнутой концертной сорочке и пижамных брюках.

(Ужас во сне)

– Сема, не играй с русскими мальчиками в футбол во дворе. У них железные ноги! Учи Каприз Паганини на скрипке, она тебя потом кормить будет!

– Зачем ваш Сёма играет на скрипке? Он что, Ойстрах? Он учится в затрушенном городском заведении у безграмотного учителя, а не в школе имени Соломона Столярского. Лучше бы он в футбол играл. Больше бы толку было.

– Да вы не знаете нашего Сему! Он способный! Он будет сидеть в черном костюмчике на стуле со скрипкой слева от дирижера! Но сначала, пусть он Паганини научится играть, а уж потом в оркестр.

– Да знаю я вашего Сему! Он лентяй. Он ноты не учит и все на слух играет. Я же слышу. Сама не без музыкального образования. Жопой надо брать, жопой! А у него в ней иголки! Лучше пусть на гитаре играет! Бац по струнам и мильён! На сцену, раз, выскочил, и на заработанной машине уехал! А то он такой же скрипач, как я милиционэрша! И вообще, зачем ему Паганини? Пусть гаммы играет. Один мой знакомый говорил – “Мои сверстники в коридорах Баха учили, а я гаммы да арпеджио шпарил. Теперь они только Баха умеют играть, а я всё!”

СГ: надо бежать, бежать, бежать прочь из душного двора. Но и на улице не лучше: Сема маленький, несуразный, у Семы скрипочка, у Семы мама некультурная.