Тери Терри – Частица тьмы (страница 29)

Пока мы наблюдаем за погребальными кострами, я не только ощущаю разочарование в сознании Ксандера, но и вижу это в его ауре. Как выяснилось, члены общины не такие и особенные. Большинство были учеными и инженерами, тщательно отобранными Ксандером за их ум и знания. И, тем не менее, они всего лишь люди, как и все мы, и поэтому смертны. Большинство умерли, у нескольких иммунитет, но выживших сегодня не было. Не так неожиданно, поскольку выживание — редкий случай, а здесь было только восемьдесят членов общины, но Ксандер, по-видимому, считал, что его последователи найдут способ выжить, словно они смогут придумать, как им не умереть.

В случае с Перси я, как мне казалось, была на грани обнаружения чего-то, что могло бы помочь, но опоздала.

Опять опоздала.

23

КЕЛЛИ

Шэй валится на диван, лежит, не шевелится и даже почти не дышит, но и не спит. Чемберлен трется о ее руку, но она не реагирует.

— Чая? — спрашиваю я. Она медленно поднимает на меня глаза и моргает, как будто плохо понимает, о чем я говорю. Потом кивает.

Я иду делать чай. Положение изменилось: сегодня Шэй нуждается в Чемберлене и во мне. И хотя мне ужасно грустно из-за того, что произошло, но и приятно, что кому-то нужна я, а не наоборот.

Я приношу чай, ставлю на стол и немножко подталкиваю Шэй, помогая принять сидячее положение.

— Спасибо, Келли, — говорит она. Чемберлен видит свободные колени и запрыгивает к ней, кладет передние лапы на грудь и трется головой о ее подбородок. Она слабо улыбается, сдается и гладит его. — Хорошо быть кошкой.

— Выпей чая — вот увидишь, станет легче.

Она поворачивается и смотрит нормально, видит меня, а не тот ужас, который стоит у нее перед глазами. Улыбается.

— Я так рада, что с тобой все в порядке.

— Прости, что напугала тебя, когда пришла туда.

— Ничего. Я не знала, что у тебя иммунитет. А ты откуда знала?

— Не знаю, откуда. Просто знала и все.

— Ты помнишь, что уже была раньше среди заболевших?

Я качаю головой и на этот раз возвращаюсь мыслями к ужасу в большом зале. Такое я бы не забыла, верно? Вздрагиваю и заставляю себя не думать об этом.

— Но Ксандер знал, что ты невосприимчива, — говорит Шэй.

— Да. И что я теперь знаю, что я на самом деле Келли, а не Лара.

Она наклоняется над своей чашкой чая, которую держит в руках.

— Я не всегда знаю, что мне можно, и чего нельзя говорить, что ты знаешь, что помнишь. Не потеряешь ли ты самообладание, если услышишь что-то, или, наоборот, это будет хорошо и полезно, даже если причинит боль.

— Наверное, ты собираешься мне что-то сказать.

— Да. Но мне, возможно, придется войти в контакт с твоим разумом, чтобы посмотреть, нет ли там преград, которые не позволят тебе с этим справиться.

Я сглатываю. Мне страшно, но я хочу знать, хочу заполнить как можно больше белых пятен в своей памяти.

— Давай. Действуй.

Она отпивает чай и осторожно посматривает на меня, словно ищет ответ.

— Ты знаешь, кем тебе приходится Ксандер? — спрашивает она наконец.

Я озадачена.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, а кто он мне, знаешь?

— Септа сказала, что он твой отец.

— Да, это так. — Она кивает, и я думаю о Ксандере, его отношении ко мне в сравнении с тем, какой он с другими людьми, и какой-то обрывок воспоминания, связанный со мною и с ним, брезжит у меня в мозгу, когда я ощущаю там легкое прикосновение. Я чувствую Шэй у себя в голове; осторожная и внимательная, она убирает преграды.

Я хмурюсь.

— Он… то есть… думаю, он и мой отец тоже. Да? — Голова идет кругом, и я осознаю, что уже знала это откуда-то, просто знание было глубоко запрятано. Складываю два и два и широко открываю глаза.

— Значит, ты моя сестра?

Она улыбается.

— Да. Я сказала тебе это еще в первый раз, когда мы познакомились, но не удивляюсь, что ты не помнишь — ты была тогда не вполне здорова. Я твоя сестра. Точнее, сводная сестра: у нас разные матери.

Матери. И теперь мои мысли текут в другую сторону, к обрывочному образу в памяти: темные волосы, длинные и прямые, как у меня. Быстрая улыбка, поцелуи в щеку, пожелания спокойной ночи. И сразу же образ делается отчетливым, и я вижу ее ясно: мама. И меня накрывает боль и тоска по дому, и желание, чтобы она обняла меня, желание настолько сильное, что становится невмоготу. И у меня есть брат, который щекотал меня и гонялся за мной по дому, и я с визгом убегала, пока мама не говорила, чтобы мы вели себя потише, а то соседи вызовут социальную службу. Горячие слезы обжигают мне щеки.

Шэй поворачивается и кладет руки мне на плечи. Она моя сестра, но та, которую я не знаю — по крайней мере, не так, как знаю маму и Кая. Но в данную минуту она самый близкий для меня человек, и когда я, наконец, поворачиваюсь к ней, она обнимает меня. Мы немножко придавливаем Чемберлена, но он, кажется, не возражает.

И Шэй тоже плачет, словно скучает по ним так же, как и я.

24

ШЭЙ

— Я чувствовал, ты близка к разгадке, — говорит Ксандер. — Когда ты была в контакте с Перси, ты, кажется, почти нашла ответ. — Он само любопытство и любознательность; ни следа скорби или хотя бы печали по Перси, девушке, которая любила его. Пусть она заблуждалась в отношении чувств Ксандера к ней, но ее любовь была искренней. Мысли ее были лишь о нем, даже когда она умирала.

— Возможно, я что-то такое нащупала. Правда, не уверена, действительно ли это то, что я ищу.

— Расскажи мне. Может, мы вместе доберемся до истины, — просит он, но я в нерешительности; мне не хочется возвращаться туда. Он берет меня за руку.

— Есть и другие люди, которых можно спасти. — И в его словах слышится желание, даже страсть. Он отчаянно хочет помочь людям выжить..

И тут внезапно меня осеняет, и я удивляюсь, как не додумалась до этого раньше: он хочет, чтобы выживших было больше.

Я не уверена, что это значит, когда и как это началось и имеет ли значение теперь.

— Шэй? — подбадривает он.

— Ну хорошо, — говорю я. — Помнишь, как мои волосы заново отросли после того, как сгорели в том пожаре? Я сделала так, чтобы они были прямыми, а не кудрявыми, и при этом воздействовала не только на волосы, на протеин, который делает их либо волнистыми, либо прямыми.

— А на что еще?

— Я покажу тебе — так легче. — Его сознание входит в контакт с моим, и я возвращаюсь назад во времени, вспоминаю, что делала. Проигрываю все свои действия, в то же время тщательно сохраняю защитные барьеры, чтобы он увидел только то, что я хочу ему показать, и по мере того, как он переживает это вместе со мной, преобладающее место в его ауре занимает недоверие.

— Ты изменила свои гены? — с сомнением спрашивает он. — Перепрограммировала действительный код в своих клетках, чтобы выпрямить волосы?

— Да.

— Это поразительно, — восклицает он, и мысли так быстро мелькают у него в голове, что за ними невозможно угнаться. — Но ведь это же настоящая эволюция, Шэй, момент, когда люди могут сами решать, какими им быть, как измениться. — Его возбуждение и желание знать, как этого достичь, попробовать самому, почти сметают его собственные защитные барьеры, и я понимаю его яснее, чем когда-либо раньше.

— Но хорошо ли это? Иметь возможность решать, как нам развиваться? — спрашиваю я и хочу почувствовать его ясность, его уверенность, а не сомнение, которое омрачает мне душу.

— Ну, прямые волосы или волнистые — от этого ведь нет никакого вреда, верно?

— Ну нет, наверное. Но я как-то не задумывалась над этим. Тогда я даже не вполне понимала, что делаю.

— Ты можешь спасать жизни. Подумай об этом. Это могло бы открыть целый новый мир для медицины. Если бы ты овладела этим умением и применяла его к другим, то могла бы потенциально излечивать от целого ряда генетически наследственных заболеваний, может быть, даже связанных с нарушением обмена веществ, таких, как диабет.

С тем, что он говорит, не поспоришь, но мне все равно как-то тревожно думать об этом. Где она, та грань, которую мы не должны переступать?

— Но пока что давай вернемся к эпидемии, — продолжает Ксандер. — Как это применимо к ней?

— Ничего определенного сказать не могу. Но я заметила различия — явные различия — в мусорных ДНК между Перси и мною. Если это то, что отличает выживших от умирающих, и если бы мы смогли точно выяснить, какая часть этого важна для выживания, а потом проследить за теми генами, которые участвуют в процессе, тогда, вероятно, их можно было бы изменить.

— Использование современной медицинской технологии для выполнения генетических изменений вполне реально, — говорит Ксандер, — но это требует времени — больше времени, чем есть у больного. Думаешь, ты могла бы изменить гены в ком-то еще?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Полагаю, это можно было бы сделать у другого человека, если войти с ним в контакт. Правда, я не очень понимаю как.

— Ты могла бы попробовать.