Тери Аболевич – Сны снежноягодника. 10 мистических историй для холодных вечеров (сборник) (страница 21)

Телю мелко затрясло. Пашка по-прежнему молчал, озираясь то на одного, то на другого, готовый драться в любой миг.

– Ну-ка, ребзя, ищи охотнее! Тут граждане на отменных харчах сидят.

– Нету у нас ничего! – прорычал Пашка. – Одну палку стащил, мы ее съели. До этого три дня ни крошки во рту. Убедитесь, что пусто, и проваливайте.

Вожак встал напротив Пашки – такой же высокий, только худой. Стал смотреть прямо в глаза – ни дать ни взять псина, вызывающая сцепиться. Казалось, он размышляет, не дать ли Пашке в морду. Не дал.

– Где колбасу стырил?

– В Сенновском лабазе на Международном. Мясник там раззява. Хочешь – иди попытай счастья. Мне не жалко.

– Ого-го, Сенновский. Наши только по Апраксиному двору шарятся, да там ерунду разве что увести можно, рыночек все же. А тут витрина, все дела? Ловкачи.

Стайные бездомыши прошерстили все от пола до потолка, прошлись по другим комнатам, но ничего не нашли.

– Ну ладно, – смягчился вожак и протянул Пашке руку, – меня Волькой звать. Мы с ребятами из Республики Вольных. Так называемся. Обитаем тут неподалеку, дом сразу за мостом, ближе к Мойке.

Пашка не стал сразу пожимать руку Вольке – думал. Но потом все-таки ответил.

– Дом теплый, добываем всего в складчину. Харчи на всех поровну. Тут, брат, одиночкам не выжить. Хотите стать частью Республики – несите пять палок колбасы и добро пожаловать.

Волька собрал своих ребят, и они стали выходить из комнаты. Уже у порога вожак обернулся:

– А не принесете, так проваливайте. Мы тут хозяева, нам сторонние рты не нужны.

Они ушли. Теля молча сопел из-под груды тряпья. Он не хотел в Республику Вольных. Он хотел быть художником. Подумав об этом, Теля чуть не расплакался, но сдержался и зло утер нос рукавом. Пашка подошел и уселся с ним рядом, они молча послушали город. А что еще остается после таких потрясений?

С улицы доносился чей-то недовольный крик, вот процокала лошадь, вот ветер задул в щель так, что запел в ней. Гудели машины, лаяли собаки. Ленинград жил, и они теперь жили в нем, но как-то незаметно, не до конца, не полностью.

– Знаешь, – нарушил тишину Пашка, – меня, когда в тот раз на улицах отловили, сунули сперва в приемник распределительный. И вот сижу я за столом, напротив меня дед какой-то в форме. И спрашивает, мол, кем ты стать хочешь в будущем. Я так подумал и говорю: «Летчиком».

Пашка достал из-за уха папиросу, повертел ее в пальцах и убрал обратно. Спичек не осталось.

– А этот дед ну просто глухой тетерев. Ему послышалось, будто я говорю: «Налетчиком». Так разбушевался, забузил, руками замахал. Выставил вон. А потом меня и сослали.

Теля впервые за долгое время рассмеялся:

– Ну чего же, Пашка, летчиком тебе не быть, а вот вольным республиканцем-налетчиком, пожалуй, запросто.

– Волька прав. Не выжить поодиночке. Сейчас лето, а зимой что? Куда, как? Жил я на улицах, Теля. Это стайная жизнь, никак иначе. Никому мы не нужны.

Теля почесал за ухом – в баню бы. Подумал немного.

– Ладно. Значит, завтра пойдем за колбасой.

Так было решено.

Новый день раскрасил город светом, ушло ненастье, солнце пекло. Теля даже стал меньше кашлять. Широкими улицами они шли, заглядывая то сквозь разбитые стекла, то в окна, в которых торчали какие-то цветы в горшках. Много всего было в ту пору в Ленинграде, и странные соседства встречались на каждом шагу. Но всегда как-то иначе пахнет в ведренный день, даже когда нет за душой гроша – ни у тебя самого, ни у твоего города.

– Погоди-ка, – Пашка свернул с пути, когда они шли по набережной. Спустился по ступенькам к реке, стал зачерпывать воду и умываться – лицо, шею, уши. Вода холодная, бодрящая – то, что нужно солнечным утром.

– Ты чего это, перед хищением колбасы решил физиономию начистить?

– Ага, и тебе советую.

Теля быстренько смочил руки, кое-как протер лицо и отошел от пристани – он не любил холодную воду.

Через дорогу от реки стояло огромное длинное здание, желтое, с колоннами. Оно было каким-то… великим, что ли. Теля не знал, стоят ли там внутри цветы, но разбитых окон точно не было. Наверное, там живут красивые люди – художники или профессора. Кто-то из того мира, где не надо пачкать руки и воровать колбасу.

– Это Академия художеств, – сообщил Пашка, вдоволь наплескавшись. – А вот, – он показал на две статуи у Невы на высоких постаментах, друг против друга, – это… грифоны, что ли. Хотя грифоны с крыльями. В общем, знатные чудища, и привезли их откуда-то из-за морей. Батя рассказывал вроде.

Две одинаковые статуи, лежащие львы – мощные тела, а вдоль них хвосты. Морды-лица были чудные – вроде и львиные, со звериным оскалом, а вроде и с тенью чего-то человеческого. На их головах сидели причудливые высокие шапки, а постаменты были изрисованы не пойми чем. Теля умел читать, но этих букв не знал.

Статуи стояли друг против друга, но показалось, что они смотрят прямо на него, причем с хищным любопытством, от которого ему, мальчишке, совсем некуда было деться. Странно, но Теля не испугался – ему очень захотелось ответить на любой вопрос, который ему зададут эти полульвы. Потому что он был уверен: они точно хотят что-то спросить.

– Эй, – Пашка шлепнул его по плечу, – чего ты? Пойдем.

– Пойдем, – пробормотал Теля и послушно пошел за другом. Нет, эти грифоны точно хотят о чем-то спросить.

По Международному проспекту вовсю катились телеги, месили грязь после недавних дождей. Фыркали лошади, били себя хвостами; Теля смотрел на них, и ему тоже хотелось вот так зафыркать. Еще и копытом ударить в знак несогласия со своими жизненными обстоятельствами. Пашка щелкнул его по уху: не отвлекайся.

Мясная лавка была на первом этаже крепкого длинного дома. Витрина, наверное, предлагала всякое, но ее закрывали люди – многие просто смотрели, не имея возможности купить. Но так хоть поглазеть на мясо, припомнить вкус. И справиться с искушением взять камень, швырнуть в стекло да и успеть урвать хоть кусочек, прежде чем тебе выстрелит в спину милиционер.

В животе у Тели заурчало – сейчас на него еще набросятся мясные запахи и станут безжалостно терзать и потчевать ложными надеждами. Нет ничего хуже, когда нос чует, глаз видит – а ничего не получает человек. Коварный обман.

У двери лабаза стоял здоровенный детина с дубинкой в руках и отгонял тех, кто пришел поглазеть на колбасу.

– Кажись, раззява-мясник не такой уж и раззява. Раз товар не уберег – теперь сторожа поставил. Да уж.

Пашка разочарованно пнул камешек, тот отлетел на дорогу в сторону мясной лавки. Не везет. Он оставил Телю стоять смирно, а сам стал околачиваться у лабаза – то так пройдет, то эдак, то с этого угла посмотрит, то с другого. Перебежав после дорогу и едва увернувшись от телеги («А ну, брысь, босяк!» – обругал его кучер) он вынес вердикт:

– Безуспешное это предприятие, Теля. Вот что, вернемся глубокой ночью, посмотрим, что к чему. Авось как-то и вывернется. А пока – айда завтракать!

И они весь день шатались по городу, где-то стащили пирожков и репы. Их приметил случайный милиционер, но Теля и Пашка давно уже сверкнули пятками и скрылись за семью углами.

Хороший был город Ленинград. В нем не было ничего чужого. «Смотри, – говорил он каждому, – я такой же, как ты. Ты оборвыш – гляди на мои разбитые окна и ободранную кожу домов. А если ты в жизни тепло устроен – так вот же мое величие, оно никуда не делось. Ты за искусство – так гляди по сторонам, я в каждом вздохе – искусство. Ты моряк, солдат, математик – смотри, ты всегда найдешь во мне себя». Ходили и глазели два оборванных мальчишки по Ленинграду, купаясь в солнечном дне, ища себя во вздохе, в лужице и в каждом окне.

Стемнело. Августовские ночи здесь не черные – они густеют до глубокой синевы, да такими и остаются до скорого рассвета. На Международном проспекте теперь было тихо, как и во всем остальном городе, только где-то вдалеке шумел кабак. Пашка опасался, что улицу будут патрулировать, но до мясного лабаза, кажется, никому не было дела. Раз плюнуть. Колбасы за витриной не лежало – на ночь всё убрали.

– Стой на шухере, Теля, на другой стороне улицы. Да головой верти почаще, а на меня не отвлекайся.

Теля так и сделал. Он видел, как Пашка подергал ручку двери – конечно же, было заперто. Вот его друг подыскал большой булыжник, тихонько стукнул по стеклу раз, другой, посильнее – будто примерялся. Наконец, замахнулся как следует – бах! – последовал оглушительный звон: витрина разбилась, стекло большими кусками осыпалось на мостовую. В ночной тишине этот шум впивался иголками в голову, в уши, в лицо, и каждый «дзынь» нещадно колол Телю, как настоящий. Он заметил, что Пашка пригнулся и замер, как кот перед прыжком, и, убедившись, что вокруг все стихло, влез в витрину и исчез в темноте мясной лавки.

Минуты тащились ленивыми клячами, и вскоре Теля, неустанно вглядывавшийся в темноту, стал вздрагивать от ударов собственного сердца. По всем углам ему мерещились тени, спиной он чувствовал, что вот сейчас его стукнет пуля, и несколько раз оборачивался. Пашки все не было.

Но тут издалека действительно послышались быстрые шаги – к ним бежали несколько человек, и, кажется, они дули в свистки.

– Пашка! – Теля рванул к лабазу и увидел, что тот уже вылезает из разбитой витрины, обвешанный колбасами, сосисками и прочим добром. На ходу он сунул Теле несколько свертков: