Тереза Вайборн – Приведи меня к истине (страница 2)

Это ложь, что в каждой пробирке заключен свой дар: магия не продается, она сама выбирает, что ты заслуживаешь, или же дает то, что было у твоих предков. Только дар крови находился под контролем, потому что это не совсем магия, а энергия, которой напитался король Малакай, когда его друзья прибыли на помощь спасения народа.

В легендах умалчивается о том, что после победы в битве король пал. Его дар напитал меч, но забрал всю кровь при последнем ударе по врагу. Меч был найден, и из него извлекли энергию, которую заключили в лаборатории для будущего использования. Единственное известное всем правило: дар остаётся лишь у тех, в чьих жилах течёт королевская кровь. Неважно, из какого королевства ты родом, главное – быть законным наследником трона. У того, чья кровь иная дар проживет не больше пяти лет, пожирая тело одаренного.

Это проверяли, и проверка была жуткой, энергию успели собрать назад до того, как носитель погиб, а сосуда в виде меча он создать не смог.

Все эти войны за дары унесли множество жизней среди простого народа. Так погибнут те, кому магия так и не досталась. Останутся лишь избранные – те, кто родит детей с геном D и получит уколы с дарами. Тогда население королевства вернётся к истокам, когда магия была повседневностью, а не чудом из ряда вон выходящим.

Нет, меня не привлекает эта перспектива, но магии я благодарен за одно: лёд поработил моё тело, остановил болезни и сделал меня сильнее, чем когда-либо мог мечтать стать. Я получил жизнь – разве это не высшая награда? Удивительно, что я пережил укол. Теперь я ни в ком не нуждаюсь и ни от чего не завишу: больше не захлёбываюсь слюной во время припадков, и мои кости больше не ломаются от малейшего удара о тумбочку.

А Гейла? Она больше не боится ранений – теперь она знает: всё можно исцелить.

– Наконец-то, – выдохнула девушка, забираясь на вершину и садясь рядом со мной.

Гора здесь была искусственной, созданной для тренировок, но ничем не уступала настоящей: не зная, и не отличишь.

Конд нарастила мышцы, покрылась шрамами – в основном от ранений магией, а не мечом или выстрелом. Если же оружие заранее пропитывали даром, шрам оставался: небольшой, почти незаметный, но всё же неприятным напоминанием о прошлом.

Родители Гейлы хотели, чтобы она перестала быть плаксой – и она перестала. Теперь она нагружала себя так, что у неё просто не оставалось времени сидеть и оплакивать свою жизнь.

– Когда вернёшься во дворец? Или ещё надолго в ссылке? – спросила девушка.

– Через месяц уже буду там, – ответил я, глядя в ночное небо, где изредка мерцали несколько звёзд.

Видя эти крошечные искорки серебристого света, разбросанные по бездонной тьме, я вспомнил один из приступов злости Кэс. Тогда её мама была на работе и обрабатывала мою очередную рану, когда девочка позвонила ей. Её голубые глаза были залиты слезами и полны гнева. Она смотрела прямо в камеру ночника, а затем начала ругаться так, как будто была уличной бродяжкой. Столько нецензурной брани от маленькой плутовки не ожидала услышать даже родная мать. Несмотря на слёзы, Кэсседи чётко повторяла: «Ненавижу отца» – снова и снова.

Как я понял позже, он уничтожил её маленькие звёздочки – те самые, что она собирала с особой любовью. С тех пор в своей голове я называл её Звёздочкой – милое прозвище, которое не осмеливался произнести вслух при нашей первой встрече. Потому что уже тогда знал: я предам её.

– Выбери меня в личную охрану, когда вернёшься, – попросила Конд, толкая меня в плечо. – Я устала от учёбы.

Но больше всего её утомляло то, как трудно здесь найти настоящих друзей. Да, Гейла была участницей эксперимента, но семья, к которой она принадлежала, и жизнь в роскоши сделали из неё мишень: «Она не из наших, враг, притворяющийся другом». Такая же метка была и на мне, да и Джонатану Труецкому доставалось, ведь он провёл здесь почти год после получения дара, ещё и был младше остальных, пока семья не забрала его. За тот год мы почти не общались, а лишь когда я приезжал сюда.

Покинуть академию было сложнее, чем дворец: здесь сосредоточена вся магия и лучшие учителя – те, кто когда-то сам стал одарён. Но никто особо не пытался прорвать этот купол. Зачем? Здесь тебя кормят, ты знаешь, что твою семью тоже обеспечивают и они в гораздо большей безопасности, чем раньше. Сбегать считалось эгоизмом; на такое решались лишь одиночки, у которых никогда никого не было.

– Зачем мне охрана? – усмехнулся я, глядя вниз с вершины. Немного наклонился вперёд и падение с такой высоты могло сломать нежные ребрышки. Интересно, сколько выдержит тело одарённого? Наверняка кто-то уже падал так раньше, но я никогда не узнавал подробностей. Прыгать точно не собираюсь.

Я знаю лишь одно: мы вполне способны пережить падение с пятого этажа – при условии, что управляем даром не первый год и тело полностью адаптировалось к нему, пропиталось силой и окрепло.

– Посмотри на свои шрамы, – указала она на лицо, наполовину изуродованное ожогами. – Жуть какая… Не верю, что Кэс потеряла контроль и случайно подожгла тебя. Это был намеренный удар – почти смертельный.

Гейла ничего не знает: лишь мои сухие объяснения вроде «моя девушка потеряла контроль». Она не знакома с Кэсседи по-настоящему, а знает только то, что та считается потерянной принцессой и её забрали из лагеря мятежников.

Тогда я слишком увлёкся: позволил девушке и другим начать борьбу со мной. Спектакль следовало закончить сразу после бала: убить всех, кроме неё и Джонатана. Но я не хотел проливать столько крови и убил лишь того, чья смерть причинит мне меньше боли, чем гибель Кайла или Муэля, с которыми я постоянно общался в лагере. Смерть Дарена Кэс бы не пережила, и я лишь ранил его, но недостаточно сильно, чтобы он успел истечь кровью, не найдя помощи. Иначе я бы без сомнений прикончил его: он мне совсем не нравился.

Лирашу жаль… но с этой болью я справлюсь. Всё ради цели. Мне было приказано показать серьёзность намерений семьи, и я доказал готовность пойти на многое. Теперь отец и мать полностью доверяют мне, а мои шрамы по всему телу только укрепляют их уверенность во мне. Не стану же я жалеть тех, кто сделал со мной подобное.

Эти раны – моё напоминание о том дне и последнее прикосновение Кэсседи. С тех пор я видел её лишь однажды, когда отпрашивался из академии на день. Но видел только в окне её комнаты. Ей уже должны были стереть память и изменить прошлое.

– Давно общалась с родителями? – мне было интересно, навещают ли они Гейлу и следят ли за изменениями в дочери.

Девушка задумалась. В её глазах мелькало раздражение, словно Конд мечтала никогда больше их не видеть.

Она ненавидела, когда от неё что-то требовали и указывали, что делать, как всегда и поступал отец.

– Год назад навещали, – ответила Гейла, глубоко выдохнув так, будто хотела опустошить лёгкие и больше никогда не наполнять их воздухом.

Это ещё одна причина, почему ей так трудно найти друзей: родители навещают её редко, но она всё равно может их увидеть. Никого не волнует, что она предпочла бы засунуть голову в петлю или броситься в огонь, чем провести с ними хоть час в гостевой комнате.

– Ты поэтому хочешь во дворец? Чтобы они наконец отстали?

– Ещё чего! – усмехнулась девушка и направилась к спусковому тросу, чтобы не карабкаться вниз самостоятельно. – Я хочу покинуть эту проклятую академию и ещё раз доказать тем ребятам, которые нас ненавидят: деньги моей семьи позволяют мне делать всё, что захочу. Хочу попасть в охрану? Пожалуйста. Без всяких экзаменов.

– Как ты перестала быть той дрожащей девочкой?

– Мне сломали жизнь.

Она ухватилась за трос и начала спускаться вниз, а я решил ещё немного полюбоваться звёздным небом, понимая, что, если к Кэсседи вернется память, она тоже станет такой – сломанной, злящейся на мир и пустой. Обеих девушек отправили туда, куда не хотели, управляли их жизнями. Но никто не спросил: "А чего хочешь ты?"

– А ведь ты обязательно попытаешься убить меня, – прошептал я, понимая, что влюбился в девушку, когда она оставила мне шрамы.

Кэс. Она всегда притягивала, как чёртова звезда. Мне нравилось наблюдать – подглядывать, если быть честным – слушать её вечно недовольный, злой голос из ночника. Это давало ощущение свободы, которой у меня не было. Её жизнь… по сравнению с моей… Являлась наполненной. Кэсседи играла с тем другом, дралась, колотила стену от ярости, сбегала. А я? Я чувствовал себя запертым, и каждый раз мне приходилось заново учиться дышать.

Я привязался. Через её гнев, её слёзы, её маленькие победы – я проживал её эмоции, потому что своих почти не осталось.

Со временем Кэс стала звонить маме реже. Зато рассказы Коралины о дочери всегда были со мной, словно аудиодневник: её истории о непоседливой девчонке, которая плевала на все планы. А потом… потом её использовали. И мать, и мятежники. И я.

Я предал – именно так, как и должен был. Как с самого начала знал, что придётся сделать. Это не был выбор; это был приказ, долг, за который я теперь расплачиваюсь, даже если не показываю этого.

Глава 2. Кэсседи

Меня огорчает, как быстро исчезают из памяти приятные воспоминания, словно лёд под первыми лучами весеннего солнца. Я пытаюсь удержать их, как шарик, который уже начал подниматься в небо, но ленточка, привязанная к детской руке, не позволяет ему взлететь. И вот одно неловкое движение, и она развязывается. Ветер уносит шарик всё дальше. Он был ярким, с красивым рисунком, только вот уже не помню: это папа подарил мне шарик или мама принесла его с работы в честь окончания младшей школы.